Страница 11 из 78
Прошла минута, пять, десять. Время потеряло свой смысл. Наконец, он пошевелился. Его рука, тяжелая, как чугунная, дрожа, потянулась к револьверу. Пальцы с трудом обхватили холодную, рифленую рукоять. Он поднял его. Оружие, которое он столько раз держал в руках, которое было символом его власти, теперь казалось чужим, враждебным. С неловкостью новобранца он откинул барабан. В одной из камор тускло блеснула медью гильза. Всего одна. Ему даже не оставили шанса на ошибку. Все было продумано, все решено за него.
С сухим щелчком он вернул барабан на место. Затем его взгляд упал на два листа бумаги. Он потянулся к первому, тому, что лежал слева. Пальцы не слушались, бумага казалась живой, она сопротивлялась, не хотела раскрывать свою страшную тайну. Наконец, он развернул лист.
ПРИКАЗ
ИМЕНЕМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
Предписывается немедленный арест полковника полиции Зайцева Ивана Петровича по обвинению в государственной измене, коррупции в особо крупных размерах, превышении должностных полномочий и участии в преступном сговоре с целью дискредитации офицера Особого Корпуса жандармерии.
Дело передать в ведение чрезвычайного трибунала Имперской Службы Безопасности.
Приговор привести в исполнение в течение двадцати четырех часов…
Под текстом стояла подпись, которую Зайцев никогда не видел, но от витиеватого, властного росчерка у него по спине пробежал ледяной пот. Это была подпись одного из тех, чьи имена никогда не упоминались в газетах, но чья власть была абсолютной.
«Приговор привести в исполнение…». Значит, даже суда не будет. Просто короткий формальный допрос в подвалах ИСБ и пуля в затылок. А перед этим… перед этим будет позор. Его проведут в кандалах по коридорам его же управления. Его имя будет полоскаться во всех газетах. Его жена и дети станут изгоями.
Он отбросил приказ, как змею, и трясущейся рукой взялся за второй лист.
УКАЗ
ИМЕНЕМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
За проявленное мужество и самоотверженность при исполнении служебного долга, полковник полиции Зайцев Иван Петрович, трагически погибший на своем посту, награждается орденом Святого Георгия IV степени (посмертно).
Семье героя назначается пожизненная пенсия в размере тройного оклада и единовременная выплата из личного фонда Императора.
Имя героя будет навечно занесено на доску почета Министерства внутренних дел…
Зайцев смотрел на сухие, казенные строки, и по его щеке скатилась скупая, горячая слеза. Одна. Вторая. Он не плакал много лет. Но сейчас он плакал не о себе. Он плакал о своей жене, о дочери-гимназистке, о сыне-кадете, который так им гордился. Герой… Его, продажного мента, взяточника, карьериста, сделают героем. Чтобы его дети могли жить с высоко поднятой головой. Цена была высока. Но альтернатива была еще страшнее.
Выбор был сделан за него в тот самый момент, когда этот серый человек вошел в его кабинет. Ему лишь оставалось исполнить свою последнюю роль в этом спектакле.
В этот момент на столе настойчиво, требовательно зажужжал селектор. Зайцев вздрогнул. Он смотрел на мигающую лампочку, как кролик на удава. Полковник знал, кто это, звонил хозяин. Тот, кто заварил всю эту кашу. Тот, из-за кого он сейчас сидел с револьвером в руке.
Пальцы сами нажали на кнопку приема.
— Зайцев! Какого дьявола у тебя происходит⁈ — раздался из динамика разъяренный, брызжущий слюной голос сенатора Орлова. — Мне только что доложили, что старого хрыча отпустили! Какой-то майор из Особого Корпуса! Ты что, совсем мышей не ловишь⁈ Я тебя зачем на это место ставил⁈
Зайцев слушал его, и ярость сенатора казалась ему теперь далекой и ничтожной, как жужжание навозной мухи. Он поднял револьвер. Тяжелая сталь холодила ладонь. Он медленно поднес ствол к своему виску.
— Ты меня слышишь, идиот⁈ — не унимался Орлов. — Что мне теперь делать⁈ Как мне смотреть в глаза людям⁈
Зайцев криво усмехнулся. В его усмешке не было веселья, только безмерная, вселенская усталость.
— Не лезь к Строганову, сенатор, — его голос прозвучал глухо, отстраненно, словно он говорил из глубокой могилы. — Не лезь, если не хочешь закончить, как я.
Это были его последние слова. Не дожидаясь ответа, он нажал на спусковой крючок.
Оглушительный выстрел в замкнутом пространстве кабинета прозвучал как удар грома, как последний, финальный аккорд в трагедии маленького человека, который возомнил себя большим.
На другом конце линии, в роскошном столичном кабинете, сенатор Орлов замер с открытым ртом, слушая наступившую после выстрела оглушительную, звенящую тишину.