Страница 10 из 78
— Рекомендации у вас хорошие, поручик, — наконец произнес он. Голос у него был тихий, безэмоциональный, словно шелест сухих листьев. — Посмотрим, чего они стоят здесь, на земле.
Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в журнале.
— Зачислены в третью роту. Инженерно-штурмовую. Сержант проводит.
Он нажал кнопку на старом селекторе.
— Матвеева ко мне.
Никаких вопросов о моем ранении. Никакого интереса к моему опыту. Никаких слов напутствия. Для него я был просто еще одной строчкой в приказе, еще одной проблемой, спущенной сверху. Он видел таких, как я, десятки. Молодых, амбициозных, с громкими рекомендациями. И он знал, чем это обычно заканчивается. Либо они ломались, либо их ломали.
Дверь открылась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел сержант. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита, и тяжелым, волчьим взглядом исподлобья.
— Сержант Матвеев, — представился Арсеньев. — Проводите поручика Строганова в расположение третьей роты. Покажите ему его… апартаменты.
Слово «апартаменты» он произнес с едва уловимой, горькой иронией.
— Есть! — рявкнул сержант, зыркнув на меня так, словно я был личным оскорблением для него и всего батальона.
— Можете идти, поручик, — сказал Арсеньев, снова утыкаясь в свои бумаги. Аудиенция была окончена.
Я молча развернулся и вышел из кабинета вслед за своей новой «нянькой». Спиной я чувствовал взгляд подполковника. Взгляд человека, который давно поставил крест и на этом батальоне, и на себе.
Мы вышли на улицу. Ветер усилился, неся с собой мелкую, противную изморось.
— Сюда, ваше благородие, — процедил сержант Матвеев сквозь зубы, кивнув в сторону самой дальней и самой обшарпанной казармы.
Он даже не скрывал своего презрения. Я понимал, что здесь мне предстоит воевать не только с японцами или контрабандистами. Первая и самая главная война будет здесь. За право называться командиром, за уважение этих людей, которые разучились верить кому-либо, а офицерам в первую очередь.
Я покрепче сжал рукоять трости и шагнул за сержантом в серую морось в свой новый дом.
Мы шли молча, сержант Матвеев шагал впереди, его широкая спина была прямой и несгибаемой, как стальной рельс. Он не оборачивался, но я чувствовал, что он ощущает каждый мой шаг, каждый стук моей трости о мерзлую землю. Этот стук, ровный и методичный, был единственным звуком, нарушавшим свист ветра. Для него, я был уверен, он звучал как похоронный звон по его спокойной, унылой службе.
Казарма третьей роты была самой дальней, самой убогой. Краска на стенах облупилась, обнажая серый, пористый бетон, покрытый зелеными разводами плесени. Окна, мутные от грязи, смотрели на мир слепыми, безразличными глазами.
Матвеев с силой толкнул тяжелую, рассохшуюся дверь. Она отворилась с протяжным, мучительным скрипом, словно жалуясь на это грубое вторжение. И в лицо мне ударила волна запаха.
Это был густой, спертый, многослойный смрад, который можно было потрогать руками. Запах немытых тел, дешевого табака-самосада, который здесь называли «вырви-глаз», сырости и, едва уловимо, оружейной смазки. Запах безнадеги, нищеты и казарменной скуки.
— Командир, анализ атмосферы показывает повышенное содержание аммиака, сероводорода и летучих органических соединений, — Алиса появилась возле меня демонстративно зажав нос. — Длительное пребывание в такой среде без средств защиты может негативно сказаться на когнитивных функциях. Проще говоря, от такого воздуха тупеют.
«Я уже понял», — мысленно ответил я, делая шаг внутрь.
Помещение было длинным и узким, как пенал. Тусклый свет от нескольких пыльных лампочек под потолком едва разгонял полумрак, выхватывая из него два ряда двухъярусных железных коек. На койках, в разных позах, сидели и лежали солдаты.
В тот момент, когда мы с Матвеевым вошли, все звуки, тихий кашель, бормотание, скрип пружин, мгновенно смолкли. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Десятки голов повернулись в нашу сторону, все уставились на меня.
Это были не взгляды солдат, готовых к бою. Это были взгляды заключенных, давно смирившихся со своей участью. В них не было злобы, только глухая, апатичная враждебность ко всему новому, ко всему, что могло нарушить их унылое, предсказуемое существование. Они смотрели на мой новый, с иголочки, мундир. На мои начищенные сапоги. И, конечно, на мою трость. В их глазах я был не офицером. Я был пришельцем из другого мира, столичным щеглом, которого прислали сюда по недоразумению. Да еще и калекой. В общем, ходячим анекдотом.
Я медленно пошел за Матвеевым по центральному проходу, не обращая внимания на взгляды. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным, щербатым половицам. Я не осматривался, я сканировал.
Койки были старыми, скрипучими, с прогнувшимися до пола сетками. Вместо матрасов набитые комковатой соломой тюфяки. Серые, застиранные до дыр одеяла. Под койками разномастные деревянные ящики вместо тумбочек. На некоторых стояли фотографии родных в самодельных рамках, на других пустые бутылки.
В центре казармы, как уродливый идол, стояла пирамида для оружия. И вот на нее я посмотрел внимательно.
Трехлинейки. Старые, добрые винтовки Мосина, оружие, которое было надежным, как топор. Но эти… эти были не оружием, это был металлолом. Деревянные ложа были исцарапаны, покрыты вмятинами. На металлических частях виднелись пятна ржавчины. Прицельные планки у многих были сбиты. При всех моих знаниях, у меня не хватало фантазии представить, что надо было делать с мосинкой, чтобы довести её до такого состояния.
— Алиса, — мысленно приказал я.
— Уже, командир. Визуальный анализ показывает износ стволов у семидесяти процентов образцов на уровне, превышающем критический. Раковин в патронниках не счесть. Вероятность заклинивания затвора сорок два процента. Шанс точного попадания в ростовую мишень с двухсот метров не более двадцати трех процентов. Эффективнее использовать в качестве дубинок, но и тут есть проблема, дерево ложа может расколоться при сильном ударе.
Я сжал зубы, этих людей отправляли в бой с мусором, который годился только на переплавку. Это было не просто разгильдяйство, это было преступление. Мы дошли до самого конца казармы. Здесь, в самом темном и сыром углу, у окна, забитого фанерой, и рядом с дверью, ведущей, судя по запаху, в умывальник, стояла самая убогая койка, нижний ярус. Сержант Матвеев остановился и с нарочитой ленцой ткнул в нее большим пальцем.