Страница 11 из 78
— Ваша койка, ваше благородие, — процедил он, и в том, как он произнес это «ваше благородие», было столько яда, что им можно было бы травить крыс. — Располагайтесь.
Он обвел казарму широким жестом, словно хозяин, демонстрирующий гостю свои владения.
— Ужин через час. Если, конечно, вы такую баланду есть будете. А то, может, вам из города чего привезти? Фазана там, или шампанского?
Несколько солдат, стоявших поблизости, тихо фыркнули. Это был прямой вызов, проверка на вшивость. Он ждал, что я взорвусь, начну орать, угрожать трибуналом.
Я молча посмотрел на убогую койку. Потом перевел взгляд на сержанта. В его глазах, цвета мутной речной воды, стояло неприкрытое презрение и вызов. Он был уверен в своей правоте, в своей силе, в том, что он хозяин этого маленького ада.
Я не стал повышать голос. Я просто посмотрел ему прямо в глаза, спокойно и холодно.
— Понял, сержант. Спасибо за заботу, можете быть свободны.
Мое спокойствие, кажется, сбило его с толку больше, чем любая ругань. Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного, вежливого безразличия. Он на мгновение смешался, открыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но передумал. Зыркнув на меня в последний раз, он развернулся на каблуках и, чеканя шаг, пошел к выходу.
Я остался один, медленно опустился на край койки. Она протестующе скрипнула, словно старая карга. Я не стал разуваться или снимать куртку. Просто сидел, опираясь на трость, и смотрел перед собой.
Солдаты, поняв, что представление окончено, снова занялись своими делами. Но я чувствовал их взгляды. Они буравили мне спину, ждали, когда я сломаюсь.
Я опустил руку и коснулся холодного металла трости. Внутри, под слоем дерева и стали, дремали наниты, готовые по моей команде превратить эту палку в смертоносное оружие. В моем мозгу жила Алиса, искусственный интеллект, способный просчитать любую тактическую задачу. Я был сильнее, умнее и опаснее, чем любой человек в этой казарме.
Но здесь, в этой вонючей, промозглой дыре, все это не имело значения. Здесь правила сила духа. И уважение здесь не давали за красивые глаза или столичные рекомендации. Его нужно было вырвать. С кровью.
Я посмотрел на свои руки, моя первая, самая главная война начиналась здесь и сейчас. И первым моим противником был не враг за границей, а эта всепоглощающая, удушающая безнадега. И эти тридцать пар пустых, мертвых глаз.
* * *
Ночь в казарме была похожа на погружение в братскую могилу. Скрип провисших коек, кашель, пьяный бред, чей-то тихий плач во сне и густой, невыветриваемый смрад создавали симфонию отчаяния. Я не спал, лежал на своей убогой койке, слушал и анализировал. Консоль, работая в пассивном режиме, каталогизировала звуки, создавая акустическую карту казармы, отмечая каждого, кто кашлял, кто ворочался в лихорадке. К утру у меня был полный медицинский анамнез на половину роты. Картина была так себе.
Утро не принесло облегчения. Подъем по сигналу ржавого горна, ледяная вода в умывальнике, от которой ломило зубы, и завтрак в столовой, где давали нечто, отдаленно напоминающее кашу. Серая, безвкусная бурда, которую солдаты поглощали с тем же выражением лиц, с каким вчера смотрели на меня. Я заставил себя съесть несколько ложек. Здесь нельзя было показывать брезгливость.
Я как раз вернулся в казарму, когда по центральному проходу, расталкивая сонных солдат, пронесся дневальный.
— Поручик Строганов! К командиру роты! Живо!
Он выкрикнул это так, словно я был не офицером, а проштрафившимся рядовым, и, не дожидаясь ответа, умчался дальше по своим делам. Солдаты, слышавшие приказ, проводили меня взглядами, в которых читалось злорадное любопытство. Представление продолжалось.
— Командир роты, капитан Глеб Орлов, — тут же возник в моей голове голос Алисы, сухой и деловой. — Двадцать восемь лет. Из рода Орловых-Демидовых. Дядя сенатор, член Военного совета. Зачислен в корпус по его протекции. Боевой опыт ноль. Участвовал в пяти дуэлях, три проиграл, причем две противникам ниже по званию.
Офицерское общежитие, где располагались кабинеты, было отдельным зданием, и контраст с солдатской казармой был разительным. Здесь были чистые полы, стены были выкрашены свежей краской, а в воздухе пахло не потом и капустой, а воском для натирки паркета.
Дверь в кабинет командира третьей роты была из цельного дуба, с начищенной до блеска латунной табличкой: «Капитан Г. А. Орлов». Я постучал.
— Войдите, — раздался из-за двери ленивый баритон.
Я вошел и на мгновение замер. Я ожидал увидеть кабинет, но попал в филиал аристократического салона. Это была не казенная конура подполковника Арсеньева. Это была шкатулка, набитая деньгами и самолюбием. Огромный стол из красного дерева, отполированный до зеркального блеска. На нем ни одной служебной бумаги, только серебряный портсигар, тяжелая хрустальная пепельница и изящный бронзовый пресс-папье в виде имперского грифона. У стены шкаф из того же дерева, но за его стеклами стояли не папки с делами, а ряды пузатых бутылок с французским коньяком и виски. На стене напротив, на фоне бордового бархата, висела коллекция дуэльных пистолетов, изящных, смертоносных игрушек, каждая из которых стоила больше, чем годовое жалование всей моей будущей роты. Воздух был пропитан густым ароматом дорогого табака и терпкого мужского парфюма, который отчаянно пытался перебить, но не мог до конца заглушить вечный казарменный запах сырости.
За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел сам капитан Глеб Орлов. Алиса была права: он был красив. Той холодной, породистой красотой, которую дают поколения сытой и праздной жизни. Идеально уложенные светлые волосы, точеные черты лица, голубые глаза, в которых плескался лед высокомерия. Его мундир был сшит на заказ у лучшего портного из всей округи, сидел на нем как влитой, и на его фоне мой, хоть и новый, казенный китель выглядел как мешок.
Он не смотрел на меня, с ленивой грацией чистил ногти маленьким серебряным ножичком. Я вошел, закрыл за собой дверь и замер по стойке «смирно» в трех шагах от его стола. Он не предложил мне сесть, вообще не сразу признал мое присутствие. Это была старая, как мир, игра во власть. Показать, что ты — ничто, пустое место.
Прошла минута, я стоял неподвижно, опираясь на трость. Мое лицо было непроницаемой маской. Внутри кипела холодная ярость, но снаружи я был спокоен, как замерзшее озеро, я умел ждать.