Страница 9 из 78
Глава 3
Капитан Сомов, отдав мне честь, развернулся и четким шагом повел свой патруль прочь, уводя с собой двух скулящих полицаев и оставляя меня в центре внезапно образовавшейся тишины. Толпа, до этого замершая в напряжении, медленно оживала, рассыпаясь на ручейки, унося с собой гул перешептываний. История о неизвестном поручике, который раскатал двух оборзевших фараонов, полетела по рынку, обрастая невероятными подробностями.
Я повернулся к девушке. Она все еще стояла за моей спиной, вцепившись в мою куртку, как в спасательный круг. Ее дрожь унялась, но огромные, испуганные глаза смотрели на меня с благоговейным ужасом, словно я был не человеком, а сошедшим с иконы архангелом с огненным мечом.
— Все кончено, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло. — Они тебя больше не тронут.
Она судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я оглядел развороченный прилавок и рассыпанную по грязи рыбу.
— Это все, что у тебя было?
Снова кивок.
Я полез в карман, достал несколько купюр. Не много, но для нее это, вероятно, было целое состояние. Я вложил деньги в ее холодную, дрожащую ладонь.
— Это за рыбу. И за неприятности, иди домой.
Она посмотрела на деньги, потом на меня. В ее глазах блеснули слезы, но на этот раз это были слезы благодарности. Она что-то прошептала, но я не расслышал. Развернувшись, она бросилась бежать, растворяясь в толпе, словно испуганный зверек.
— Командир, ваш уровень эмпатии сегодня превышает среднестатистические показатели на восемнадцать процентов, — деловито сообщила Алиса у меня в голове. — Это нерациональная трата ресурсов, вероятность того, что вы увидите эту девушку снова, составляет ноль целых три сотых процента.
— Иногда нужно делать нерациональные вещи, Алиса, — пробормотал я, подбирая с мостовой свой револьвер и пряча его за пазуху. — Чтобы не забыть, что ты еще человек.
— Запрос принят. Вношу поправку в ваш психологический профиль: «Склонен к спонтанным актам нелогичного альтруизма». Предупреждаю, это может привести к осложнениям.
Я усмехнулся и, опираясь на трость, двинулся прочь с площади. Мне нужно было на базу. Настоящая работа только начиналась.
Такси, которое я нанял, было чудом местной инженерной мысли, гибрид конного экипажа и ДВС. Драндулет, пропахший всем, чем только можно, тарахтел и трясся на каждой выбоине, но упрямо полз вперед, увозя меня из кипящего центра города на его окраины.
Пейзаж за окном менялся стремительно. Роскошные фасады уступали место унылым доходным домам, те, в свою очередь, сменялись чадящими трубами промышленных предприятий. Город редел, распадался, и вскоре по сторонам потянулись пустыри, заваленные мусором, и редкие, покосившиеся избушки. Воздух становился чище, но в нем появлялась какая-то звенящая пустота.
Наконец, впереди, на вершине сопки, показалась моя часть.
Даже издали она производила гнетущее впечатление. Это не был форпост, ощетинившийся орудиями. Это была тюрьма, длинные, приземистые казармы из серого, неоштукатуренного бетона, выстроенные в строгом каре вокруг огромного, растрескавшегося плаца. Все это было обнесено высоким забором с колючей проволокой. Никаких украшений, никакой архитектурной мысли. Только голая, удушающая функция.
— Анализ строений показывает использование низкокачественного бетона с нарушением технологии заливки, — бесстрастно прокомментировала Алиса. — Структурная целостность казарм составляет шестьдесят семь процентов от нормы. В случае артиллерийского обстрела или землетрясения средней силы, они сложатся, как карточные домики. Рекомендую выбрать койку у несущей стены.
Спасибо за совет.
На КПП меня встретил сонный часовой, который долго и тупо изучал мои документы, сравнивая фотографию с моим лицом. Наконец, он нехотя отдал честь и махнул рукой в сторону серого здания штаба, единственного двухэтажного строения на всей территории.
Я вышел из такси и ступил на землю батальона. И сразу ощутил это, атмосферу тотальной, беспросветной безнадеги. Она была гуще, чем портовый смрад. Она въелась в трещины на плацу, в ржавые потеки на стенах казарм, в выцветшую краску на флагштоке, где одиноко трепыхался на ветру стяг Особого Корпуса Жандармов. Гордый имперский грифон, сжимающий молнию и шестерню, здесь, в этом забытом богом месте, выглядел как злая насмешка.
По плацу, шаркая ногами, брели несколько солдат. Их форма была застиранной, выцветшей, сидела на них мешком. Они двигались с апатией зомби, их взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Настоящий лазарет для душ, покалеченных войной и безразличием.
— У восьмидесяти процентов личного состава на территории зафиксированы признаки хронического стресса и апатии, — доложила Алиса. — У двадцати трех процентов симптомы, схожие с посттравматическим стрессовым расстройством. Общий моральный дух подразделения оценивается в семнадцать баллов из ста. Командир, вы уверены, что это элитный корпус, который одним видом солдат должен распугивать всю нечисть в округе?
— Я уверен, что нас сюда прислали не за красивые глаза, — пробормотал я, направляясь к штабу.
Внутри штаба царила та же атмосфера упадка, только приправленная запахом кислой капусты и дешевой махорки. Обшарпанные стены, тусклые лампочки, скрипучие половицы. В приемной командира за столом сидел пожилой писарь, который, казалось, умер лет десять назад, но забыл об этом сообщить начальству. Он проводил меня в кабинет, даже не подняв головы.
Кабинет командира батальона был под стать всему остальному. Скудный, казенный, безликий. Стол, два стула, шкаф с бумагами и большая карта Дальневосточного региона на стене, истыканная флажками. За столом сидел подполковник Арсеньев.
Это был человек, высушенный временем и службой. Пожилой, с лицом, похожим на старую, потрескавшуюся кожу, и глазами, в которых, казалось, навсегда застыла серая пыль десятков военных кампаний и похороненных товарищей. Его китель сидел на нем безупречно, орденские планки были вычищены до блеска, но все это лишь подчеркивало смертельную усталость, исходившую от всей его фигуры.
Он молча взял у меня из рук предписание из столицы. Долго, целую вечность, изучал его, хотя там было всего несколько строк. Затем он поднял на меня свои выцветшие глаза. Его взгляд скользнул по моему новому мундиру, задержался на трости, вернулся к лицу. В его глазах не было ни интереса, ни удивления, ни презрения. Ничего. Пустота.