Страница 6 из 44
Глава 3
Глава 3
Глава 3
Зоя
Когда женщина говорит тебе “всё нормально”, а у самой голос как мокрая вата, значит, надо не верить, а варить кофе.
Я открыла кафе в одиннадцать, хотя обычно по будням мы начинали в двенадцать. Просто потому, что знала: Марта если и придет, то будет не сидеть дома и красиво страдать у окна, а ходить по комнате кругами, складывать полотенца, чистить раковину и делать всё, лишь бы не думать. Такие женщины опасны в момент развала — они не умирают громко, они тихо начинают еще усерднее быть полезными. А потом однажды организм говорит “до свидания” и валится лицом в кафель.
Мое кафе называлось «Соль». Маленькое, на углу у старой набережной, с двумя окнами в пол, с облупленной дверью, которую я специально не перекрашивала до идеала, и с деревянной стойкой, которую местный столяр обещал обновить уже три года, но всё пил и не обновлял. Зато кофе у меня был хороший, пироги честные, а люди приходили не за интерьером, а отогреваться. Это я понимала лучше многих. В городах у моря все думают, что жизнь здесь открытка. Хрен там. Жизнь у моря — это сырость в костях, сильный ветер, чужие разговоры и вечная тоска по чему-то большему.
Я включила кофемашину, подняла жалюзи, выставила на витрину лимонный тарт, творожные улитки и пирог с луком и сыром. Пахло тестом, корицей и новым днем, который, если честно, обещал быть поганым. Потому что с утра мне уже успели написать трое.
Первая — Людка из администрации театра:
«Зоечка, ты слышала, Белова своего выгнала Ильяшу? Ужас-ужас, бедный мужчина».
Бедный мужчина, конечно. В нашем обществе мужик может пить, изменять, устраивать сцены, орать при ребенке, но если его наконец выставили, он автоматически бедный. А женщина? Женщина — жестокая, холодная, не сохранила семью. Я таким обычно желаю прожить хотя бы месяц внутри чужой кухни в два часа ночи, когда красивый талантливый мужчина швыряет в стену кружку и говорит, что это ты его довела.
Второй написала Неля, парикмахерша:
«Если Марта решится на новый цвет, я возьму ее без записи. Разводную стрижку тоже сделаю.»
Вот это уже был разговор. Неля плохого не предложит. У нее полгорода после расставаний перерождалось через челку и обесцвечивание.
Третьим был, конечно, сам Илья.
«Зоя, если увидишь Марту, скажи ей, что я не враг. Мне надо поговорить.»
Я даже отвечать не стала. Потому что мужчина, который пишет “я не враг”, обычно уже успел повоевать так, что мама не горюй.
В половине двенадцатого пришла Марта.
Я увидела ее еще через стекло — идет быстро, втянув голову в ворот куртки, лицо бледное, губы без помады, волосы кое-как убраны назад. Но спина прямая. И взгляд не потухший. Наоборот. Собранный. Как у человека после операции без наркоза.
Когда она вошла, ветер занес с ней запах улицы — море, сырость, пыль. Я молча вышла из-за стойки и обняла ее.
И вот тогда ее наконец повело.
Не слезами сразу. Телом. Она просто обмякла у меня на плечах, как куртка без вешалки, и я почувствовала, какая она легкая. Слишком легкая для женщины, которая столько лет тащила на себе целую мужскую драму.
— Тихо, — сказала я. — Всё. Села.
Я усадила ее за дальний столик у окна, налила кофе, подвинула сахарницу, хотя знала, что она пьет без сахара, и тарелку с горячей улиткой. Люди, которым плохо, должны есть тесто. Это не медицинский факт, но я на нем стою.
Марта держала чашку обеими руками, как будто грелась не кофе, а самим фактом, что можно сидеть и не быть за всё ответственной.
— Как Лёва? — спросила я.
— Пошел в школу.
— Молодец.
— Не молодец, — тихо сказала она. — Он взрослый слишком.
Я кивнула. Потому что видела мальчика. Видела много раз. Хороший, тихий, вежливый до тошноты. Такие дети меня всегда пугают больше хулиганов. Хулиган хотя бы орет, если ему плохо. А тихий ребенок складывает всё внутрь и потом в двадцать пять либо спивается, либо уходит в терапию на десять лет.
— Ну, — сказала я, садясь напротив, — рассказывай.
И она рассказала.
Не всё сразу. Кусками. Как люди рассказывают о затяжной болезни: сначала про вчерашнее, потом вдруг прыжок на семь лет назад, потом про какую-то репетицию, где он напился, потом про переписку с актрисой, которую она нашла еще зимой, потом снова про Лёву, про молоко в кружке, про слова “это из-за вашей матери я не могу дышать в этом доме”.
На этих словах я так сжала ложку, что та погнулась.
— Убила бы, — сказала честно.
Марта криво усмехнулась.
— Не надо. Его и так сейчас убивает реальность.
— Мало.
Она молчала. Я смотрела на нее и думала, как странно устроены женщины. Вот сидит передо мной человек, которого унижали, использовали как эмоциональный туалет, давили чувством вины, обесценивали по капле, а она всё равно не превращается в фурию. Она переживает, не холодно ли ему было ночью.
— Ты его любишь? — спросила я прямо.
Марта опустила глаза на чашку.
— Не знаю.
Это был честный ответ.
— Ты жалеешь его? — спросила я.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы он вернулся домой?
Она подняла на меня взгляд — растерянный, злой, уставший.
— Нет. И от этого мне страшно.
Вот. Вот тут и начинается правда. Не когда женщина кричит “ненавижу”. А когда спокойно понимает: назад не хочу. Даже если впереди — пустота, сплетни, суды, бедность, одиночество, неизвестно что.
— Страшно — это нормально, — сказала я. — Ненормально было то, как ты жила.
Она долго молчала, потом вдруг тихо спросила:
— А если я ошибаюсь?
Я подалась вперед.
— Марта, солнышко. Послушай меня очень внимательно. Женщина может ошибиться, когда выбирает не тот тон помады, не того мужика на первом свидании или не ту плитку в ванную. Но если она двенадцать лет просыпается с ощущением, что сейчас опять надо кого-то спасать, а потом в один момент больше не может — это не ошибка. Это нервная система подала заявление об увольнении.
Она хмыкнула. Уже лучше.
Я налила ей еще кофе.
К нам зашли две туристки в дутых жилетах, заказали капучино и штрудель, долго фоткали пенку, шептались, смотрели на море. Я обслужила их на автопилоте, вернулась обратно и увидела, что Марта держит в руках тот самый синий конверт.
— Это что?
— Приглашение на прослушивание. Старое.
— Насколько старое?
— На три года.
Я присвистнула.
— И?
— И я не поехала.
— Из-за него?
Она кивнула.