Страница 39 из 44
На ней был серый свитер, волосы собраны кое-как, на щеке — след от карандаша. Видимо, опять сидела с нотами и машинально трогала лицо. Раньше я видел такие вещи боковым зрением. Сейчас они врезались в меня как доказательства того, сколько лет я жил рядом с этой женщиной и почти не смотрел.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Лёва, слава богу, сразу ушел в комнату — показывать новую струну, строить гитару, жить своей жизнью, а не быть перегородкой между бывшими супругами.
Мы остались в коридоре вдвоем.
Странное место для взрослых итогов — между вешалкой, обувницей и старым ковриком. Но, если честно, вся наша жизнь и рухнула когда-то не в большом зале, а в обычной кухне, в коридоре, у двери, между усталостью и недосказанностью. Почему бы там же не учиться говорить по-человечески.
— Спасибо, — сказала Марта.
— За что?
— За день. За струну. За то, что он вернулся не с лицом человека, пережившего переговоры с миной.
Я невольно усмехнулся.
— Очень точная характеристика.
Она тоже чуть улыбнулась. Совсем слабо. Но уже без той мертвенной усталости, что была в ней зимой.
— Как репетиции? — спросил я.
И сам почувствовал, как осторожно это звучит. Не как "докладывай". Как вопрос человека, которому правда важно.
Она чуть напряглась. По старой памяти, наверное. Потом ответила:
— Тяжело. Хорошо. Страшно.
Я кивнул.
— Значит, настоящее дело.
Она посмотрела на меня удивленно. Почти как тогда в начале, когда я еще не успел всё испортить окончательно, а она только училась замечать, что я способен говорить не только про себя.
— Ты так думаешь? — спросила тихо.
— Да.
Пауза.
Я видел, как ей хочется что-то еще сказать. И как не хочется. И как между нами до сих пор стоит весь тот дом, который мы не удержали. И как нельзя лезть в это руками только потому, что сейчас в воздухе стало чуть теплее.
Поэтому я сказал то, что было правдой, и больше ничего.
— У тебя всегда был голос, после которого в комнате становилось трудно врать.
Она замерла.
Господи. Ну зачем я это сказал. Зачем полез в такую точную, такую нежную область. Хотел ведь просто… не знаю что. Поддержать? Быть честным? Может быть, впервые признать вслух не ее удобство, а ее масштаб.
Она смотрела на меня секунды три. И в этих трех секундах была целая наша жизнь — молодость, любовь, кухня, разруха, сын, музыка, позднее прозрение.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Это… важно.
Мне захотелось сказать:
важно было сказать раньше.
Но это было бы уже снова про меня и мою вину. А не про нее.
— Ладно, — сказал я. — Я поеду.
Она кивнула.
И уже когда я взялся за ручку двери, вдруг спросила:
— Ты правда не пьешь?
Я обернулся.
Это был не бытовой вопрос. Это был вопрос о границах доверия. О том, можно ли класть на меня хоть какой-то реальный вес.
— Четвертый день, — ответил я.
Она смотрела внимательно, как смотрят не на слова, а на то, что стоит за ними.
Потом кивнула.
— Хорошо.
Ни похвалы. Ни восторга. Ни "я верю".
Просто хорошо.
И, как ни странно, этого короткого «хорошо» хватило, чтобы я почти всю дорогу до дома чувствовал: во мне наконец появилось нечто, что не требует громких доказательств.