Страница 38 из 44
Глава 20
Глава 20
Глава 20
Илья
Попытка быть нормальным отцом без надежды, что за это тебе когда-нибудь вернут женщину, — штука унизительно трудная.
Я раньше думал, что отцовство — это про редкие красивые жесты. Забрать ребенка на выходные. Купить что-то нужное. Посидеть в первом ряду на утреннике, если вдруг сложилось. Рассказать умную мысль за ужином. И все. Остальное — быт, рутина, вязкая домашняя жвачка, в которой женщины почему-то чувствуют смысл, а мужчины героически погибают.
Оказалось, я просто был идиотом.
Потому что настоящее отцовство — это не сцена, где ты выходишь с правильной интонацией. Это мелочь за мелочью. Ты помнишь, какую струну нужно купить. Знаешь, что по средам у ребенка музыка, а по пятницам он особенно уставший, потому что две контрольные подряд и физра. Замечаешь, когда у него болит голова не “от погоды”, а от того, что он не спал полночи. Не путаешь гитару со скрипкой. Не заставляешь его вытаскивать из тебя человека щипцами.
В четверг я приехал за Лёвой после школы с новой струной в кармане и с чувством, будто иду сдавать экзамен, к которому никто не допускал меня десять лет.
Он вышел из ворот в расстегнутой куртке, рюкзак съехал на одно плечо, лицо серьезное, как у маленького чиновника, которому поручили оценить работу министерства.
Увидел меня. Увидел упаковку от струны в руке.
Поднял брови.
— Ого.
— Да, — сказал я. — Иногда я помню факты о собственном ребенке. Ситуация редкая, занеси в календарь.
Он фыркнул. Уже хорошо. Этот короткий смешок был маленькой амнистией, выданной без обещаний.
— Поехали? — спросил я.
— Поехали.
Мы сели в машину. Печка гудела, на лобовом стекле таял мокрый снег, радио я выключил сразу — не хотелось чужих голосов между нами. Лёва вертел в руках упаковку от струны, не распечатывая, будто еще не решил, можно ли уже радоваться или пока лучше подождать, не окажется ли это случайной вспышкой папиной нормальности.
Меня это кольнуло больнее, чем хотелось бы.
— В музыкальный сначала? — спросил я.
— Давай.
— Потом поедим?
— А куда?
Я усмехнулся.
— О, то есть доверие начинается с меню. Это я понимаю.
— Нет, — сказал он серьезно. — Просто если ты скажешь “в то место, где красиво и невкусно”, я не поеду.
Я расхохотался. И сам удивился, насколько легко это вышло.
— Нет. Поедем в пельменную у рынка.
— Тогда ладно.
Вот так, видимо, и строится новая близость с сыном — не разговорами о вечном, а правильным выбором пельменной.
В музыкальном магазине продавец посмотрел на меня так, будто не верил, что я вообще умею отличать струны по калибру. И, если честно, я его понимал. Раньше бы я и сам не поверил.
Лёва выбирал, щупал, что-то сравнивал, объяснял мне разницу с видом уставшего преподавателя, которому достался непроходимый студент. Я слушал. Внимательно. Без обычного мужского “да-да, понятно, бери любую, лишь бы быстрее”. И в какой-то момент поймал себя на странном ощущении.
Мне интересно.
Не потому, что я хочу выглядеть хорошим отцом.
А потому, что это его мир. И мне хочется в нем не стоять у двери, а хотя бы начать разбираться, где у него что звучит.
После магазина мы зашли к мастеру, который чинил гитары. Старик с руками хирурга и лицом человека, давно уставшего от чужой спешки, показал Лёве какую-то новую накладку, а я стоял рядом и думал, сколько всего важного в жизни сына я просто не видел раньше. Не потому, что не было возможности. Возможность была. Я сам всё время выбирал что-то, что казалось значительнее.
Работу. Усталость. Себя.
Потом была пельменная. Вот первая половина указанного отрывка (ровно до середины текста, без изменений):
---
Липковатый стол. Запотевшее окно. Запах уксуса, теста и бульона. Самое живое место на свете.
Лёва ел быстро, как всегда, когда действительно голоден, а не из вежливости. Я смотрел на него и собирался с мыслями.
Надо было что-то сказать. Не великое. Не терапевтическое. Но честное.
— Лёв, — начал я.
Он поднял глаза. Настороженно, но без страха. Уже победа.
— Что?
— Я знаю, что раньше часто был… — Я запнулся. Ненавижу искать слова в тех местах, где они давно должны были быть найдены. — Непредсказуемым.
Он молчал.
— И что ты, наверное, привык всё время смотреть, какой я сегодня.
На секунду у него дернулась щека. Попал. Конечно попал. Это уже не догадка, а голый факт, лежащий между нами на столе вместе с пельменями.
— Да, — сказал он наконец.
Одно слово.
Без драматургии. Без “ты ужасный папа”. Без великодушного “ничего”.
Просто да.
У меня внутри что-то тяжело опустилось.
— Я не прошу тебя сразу мне верить, — сказал я. — И не прошу быстро простить. Но я правда стараюсь быть… не таким.
Он вытер рот салфеткой, положил вилку.
— Я вижу.
Я даже не сразу понял.
— Что?
— Вижу, что стараешься.
Вот это, как ни странно, ударило сильнее любого обвинения. Потому что ребенок признал усилие. Не как награду. Как факт. А значит, я уже не невидим в этой своей поздней работе.
— Спасибо, — сказал я тихо.
Он закатил глаза.
— Вы с мамой сговорились? Она тоже теперь всё время всех благодарит.
— Это, возможно, вирус.
— Страшный, — подтвердил он.
Мы оба улыбнулись.
Потом он вдруг стал серьезным.
— Только, пап… — сказал он, глядя в тарелку. — Не делай так, чтобы я опять привык, а потом все сломалось.
Вот тут у меня по спине пошел холод.
Самый точный, самый страшный детский страх. Не то, что папа плохой. А то, что папа может стать почти хорошим — и снова исчезнуть в своей тьме. Это хуже. Потому что сначала даешь надежду, а потом отнимаешь.
— Я не знаю, как обещать правильно, — сказал я честно. — Поэтому скажу так: если меня понесет, я буду не в бутылку и не в крик. Я пойду к терапевту, к Косте, хоть в море. Но не на тебя. И не на маму.
Он смотрел долго. Очень долго.
Потом кивнул.
— Это нормальное обещание.
Господи.
Самое страшное, что он прав. Не “я стану идеальным”. Не “никогда больше”. А вот это: если сорвусь, пойду не туда, где вы.
Невысокий стандарт для взрослого мужчины. И всё же для меня — целая революция.
Когда я привез его домой, Марта открыла дверь почти сразу.