Страница 19 из 44
На улице моросило. Я пошел пешком, не глядя под ноги. В голове крутились обрывки: Рита не хочет общих сцен. Директор сомневается. Марта не пишет. Лёва смотрел на меня как на незнакомого взрослого, которому не доверяют. Я потерял разом все площадки, где раньше чувствовал себя главным: дом, театр, любовница, собственная легенда о себе.
И в этой пустоте очень хотелось выпить.
Тело помнило путь. Повернуть направо, пройти дворами, зайти в винный у рынка, взять бутылку красного, потом вторую. Всё просто. Проверенный маршрут к временной анестезии.
Я даже дошел до магазина.
Остановился перед дверью.
И вдруг увидел свое отражение в стекле. Мятое лицо. Красные глаза. Плечи, как у человека, который всё время немного падает вперед, будто жизнь тянет его носом в пол. Не трагический герой. Не режиссер с надрывом. Просто мужик, который довел семью до развала и теперь стоит у алкомаркета, как собака у мясной лавки.
Меня передернуло.
Я развернулся и пошел прочь.
Маленькая победа, почти смешная. Но первая за черт знает сколько времени, в которой я выбрал не самое легкое.
Не пить — это не стать хорошим человеком. Не вернуть Марту. Не исправить Лёву. Не отменить Риту, ложь, стыд, годы. Но это хотя бы не сделать хуже сегодня. Костя был прав. Иногда этого уже много.
Вечером я сидел на набережной с бумажным стаканом кофе из автомата и смотрел на море.
Телефон завибрировал, и сердце, как идиот, опять дернулось.
Марта.
Я открыл сразу.
«В воскресенье можешь увидеться с Лёвой. С 12 до 16. Без сюрпризов. Напиши, куда пойдете.»
Я перечитал три раза.
Сухо. По делу. Почти как уведомление из банка. Но в этих четырех строчках было больше доверия, чем я заслуживал.
Я написал:
«Спасибо. Сходим в мастерскую к Косте, он обещал показать запись шумов для спектакля. Потом пообедаем. Привезу вовремя.»
Ответа не было долго. Я уже решил, что перегнул с подробностями, как пришло:
«Хорошо. Только без разговоров о нас.»
У меня в горле встал ком.
«Понял.»
И всё.
Я сидел с этим телефоном в руке и ощущал почти животную благодарность за то, что мне вообще дали часы. Четыре часа быть отцом не по остаточному принципу. Четыре часа без права испортить. Четыре часа, в которых нельзя будет спрятаться за шарм, талант, усталость или обиду.
Я поднял голову и увидел, как по набережной идет Марта.
Сначала решил, что померещилось. Но нет. Она шла быстро, в светлом плаще, с пакетом в руке и… с другой прической.
Волосы стали короче.
Господи.
Это такой дурацкий, маленький, женский сдвиг, а меня ударило так, будто у дома поменяли фасад. Она выглядела… иначе. Легче. Острее. Как будто из нее вынули несколько килограммов невидимого груза. Или мне просто очень хотелось так увидеть.
Я встал машинально. Она заметила меня почти сразу. На лице мелькнуло всё — удивление, настороженность, усталость. Но не нежность. Не привычка. Не “ой, ты здесь”.
Просто констатация факта:
ты снова оказался в моем кадре.
— Привет, — сказал я, когда она подошла достаточно близко.
— Привет.
Ветер шевелил короткие пряди у ее виска, и мне вдруг захотелось дотронуться. Настолько сильно, что свело пальцы.
— Тебе идет, — сказал я раньше, чем подумал.
Она коснулась волос автоматически.
— Спасибо.
Пауза.
Неловкая, чужая.
— Лёва сказал, что ты виделся с ним, — сказала она.
— Да. Извини, что без согласования. Больше не буду.
Она кивнула. Не простила. Просто приняла к сведению.
— Я написал про воскресенье, — сказал я.
— Я видела.
— Спасибо, что разрешила.
На слове “разрешила” меня самого перекосило. Но это была правда. Теперь всё через нее. Через ее границы. Через ее решение. И это, как ни странно, было справедливо до такой степени, что спорить даже стыдно.
Она переступила с ноги на ногу. Взгляд скользнул мимо меня, на море, на людей, на чаек. Куда угодно, лишь бы не застревать.
— Ты в порядке? — спросил я тихо.
Она посмотрела на меня почти с изумлением.
— А ты?
Хороший вопрос. Слишком хороший.
— Нет, — сказал я.
Она кивнула. И неожиданно ответила:
— Я тоже не очень.
Вот так. Без украшений. И в этом было столько человеческого, что у меня на секунду защемило под ребрами.
— Марта…
— Не надо, — сказала она мягко. — Правда. Я сейчас не могу в длинные разговоры на ветру. Я просто шла за хлебом.
Конечно. За хлебом. Жизнь, как всегда, прячется за простыми пакетами.
— Хорошо.
Она уже сделала шаг, чтобы уйти, когда я вдруг спросил:
— Ты поешь?
Она остановилась.
Повернулась.
На лице мелькнуло удивление. И что-то настороженное, будто я залез рукой в закрытый ящик.
— Откуда ты…
— Лёва сказал. Что слышал, как ты пела дома.
Она молчала. Море билось в парапет, ветер шуршал пакетом в ее руке.
— Иногда, — сказала наконец.
— Это хорошо.
И тут она вдруг посмотрела на меня так, как давно не смотрела. Не тепло. Не зло. Просто очень внимательно. Словно проверяя, не играю ли я в очередную версию себя.
— Да, — сказала она. — Это хорошо.
Потом ушла.
А я остался стоять на набережной с пустым стаканом кофе и ощущением, что только что видел не бывшую привычную жену, а женщину, которую мне, возможно, уже никогда не догнать.
---