Страница 18 из 44
Глава 9
Глава 9
Глава 9
Илья
Когда тебе сорок, а ты просыпаешься на чужом продавленном диване с ощущением, будто тебя ночью били по внутренним органам, самое поганое даже не похмелье.
Самое поганое — тишина в телефоне.
Я открыл глаза, увидел потолок с желтым пятном от старой протечки и секунд пять не мог понять, где я. Потом вспомнил. Костя. Общежитие моряков. Разводный приют. Отлично.
Во рту было сухо, как в мешке с цементом. Голова гудела, но не так, как после веселой пьянки, а мерзко, вязко, будто в виски залили клей. Из кухни доносился запах жареного хлеба и радио. Нормальная жизнь других людей. Почти оскорбительно.
Я потянулся за телефоном.
Ничего.
Ни от Марты, ни от Лёвы. Даже от Риты — а та обычно не упускала случая кинуть что-нибудь колкое, если обижалась. Полный штиль. Пустота. Я раньше думал, что страшнее всего в отношениях — скандал. Теперь понял: страшнее, когда на тебя больше не тратят даже злость.
В мессенджере висело только одно сообщение. От директора театра.
«Илья, зайди сегодня. Надо поговорить по новой постановке. И вообще.»
И “вообще”. Прекрасно. Значит, уже долетело. Быстро же у нас в городе разносятся мужские падения. Особенно если раньше ты красиво держал образ талантливого мученика.
Я сел, потер лицо ладонями и поймал себя на том, что первым делом хочу не воды, не душа, не таблетки. Я хочу домой. На нашу кухню. Чтобы Марта стояла у плиты, не очень довольная, но живая, чтобы Лёва бурчал из-за формы по физре, чтобы на подоконнике стоял ее дурацкий базилик, который вечно то умирал, то воскресал. Домой — не в дом. В привычный уклад. В ту жизнь, которую я так долго считал фоном и потому не замечал, как без нее пусто.
Костя уже сидел на кухне в растянутой футболке и ел яичницу прямо из сковородки.
— О, принц датский воскрес, — сказал он. — Будешь?
— Буду.
Он молча подвинул мне вилку. Я сел напротив, ел автоматически, почти не чувствуя вкуса. Костя не трогал первые минуты — за это я был ему благодарен. Потом все-таки спросил:
— Писал ей?
— Да.
— Ответила?
— Коротко.
— Уже хорошо.
— Не уверен.
Он отхлебнул кофе.
— И правильно. Ты слишком привык, что твои эмоциональные качели обслуживают в режиме скорой помощи.
Я устало прикрыл глаза.
— Можно один день без моральных расстрелов?
— Можно. Если перестанешь делать вид, что всё это внезапность.
Я посмотрел на него.
— Ты прям наслаждаешься, да?
Костя вздохнул и отложил вилку.
— Нет, Илья. Я просто много лет смотрел, как ты медленно жрешь женщину, которая тебя любит. И иногда мне хотелось тебя придушить, но я воспитанный.
Точно. Вот за это я его и не люблю в моменты собственной боли. Потому что он не дает мне роскоши быть главным пострадавшим в комнате.
— Она правда подала на развод, — сказал я, скорее себе, чем ему.
— Ну надо же. А ты думал, она заявление в кружок макраме несет?
— Костя…
— Что? Ты реально думал, что она после вчерашнего будет варить тебе суп и ждать, пока ты созреешь до терапии?
Я встал, отошел к окну, потому что сидеть стало невозможно. В груди копилось что-то тяжелое, злое, бессильное. Не ярость даже. Паника в мужской оболочке.
— Я не знаю, как это остановить, — сказал я.
— Возможно, никак.
Я резко обернулся.
— Очень поддержал.
— А я не группа сочувствия. — Он пожал плечами. — Иногда нельзя остановить. Можно только вести себя не как сволочь на финальном этапе.
Я усмехнулся. Горько.
— Поздновато для рекомендаций.
— Поздновато — не значит бессмысленно.
В театр я шел как на комиссию. Старое здание, облупленный фасад, афиши под стеклом, запах пыли, грима и сырого бархата — всё это раньше действовало на меня как дом. Сейчас раздражало. Или стыдило. Я не мог отделаться от ощущения, что стены знают слишком много.
В кабинете директора уже стоял чайник, блюдце с печеньем и то самое выражение лица, которое взрослые надевают перед неприятным разговором. Сочувственное, но чуть отстраненное. Как будто ты уже не человек, а инцидент.
— Илюш, садись, — сказал Виктор Михайлович.
Я сел.
— Что случилось? — спросил он слишком мягко.
Меня едва не стошнило от этой мягкости.
— Ничего нового. Жизнь.
— До меня дошли… разговоры.
— Конечно.
— Илья, ты же понимаешь, репутационно…
Я расхохотался. Не весело. Громко, зло.
— Репутационно? У меня семья летит к чертям, а ты мне про репутацию?
Он поморщился.
— Не ори. Я не враг.
Ненавижу эту фразу. Все, кто говорит “я не враг”, обычно уже принесли достаточно вреда или боятся, что сейчас придется занимать позицию.
— Я не о сплетнях, — продолжил он. — Я о постановке. У нас премьера через полтора месяца. Ты сейчас в ресурсе?
Вот тут я даже зауважал вопрос. Не “соберись, мужик”, не “творчество лечит”. В ресурсе ли я. Господи, когда мир успел выучить язык психотерапии, а я — нет?
— Не знаю, — сказал честно.
Он кивнул, как будто именно этого и ожидал.
— Тогда давай так. Неделя тебе. Приди в себя. Но если ты сорвешь репетиционный процесс…
— Я понял.
— И ещё. — Он замялся. — Рита попросила не ставить вас в сцены вдвоем пока.
Я замер.
— Серьезно?
— Не начинай. У вас взрослые личные сложности, а я театр, а не отделение кардиологии.
Я вдруг ощутил такой прилив отвращения ко всей этой вязкой каше — к себе, к Рите, к театру, к маленькому городу с большими ушами, — что едва усидел.
— Хорошо, — сказал я. — Что-нибудь еще?
— Да. — Он посмотрел мне в глаза. — Прекрати пить, Илья. Хотя бы на время. Ты талантливый мужик, но талант плохо держится на перегаре.
Это было жестоко. И справедливо.
Я ушел, даже не взяв печенье.
В коридоре меня догнала Людка из администрации.
— Илья, подожди. Как ты?
Я посмотрел на нее. На круглое лицо, тревожные глаза, на блузку с рюшами. Хорошая баба, наверное. Любит всех жалеть. И именно поэтому сейчас была невыносима.
— Прекрасно, — сказал я.
Она обиженно поджала губы. А мне стало стыдно. На секунду. Потом снова всё залило раздражением.