Страница 13 из 44
В ДК было пусто. Зал пах холодом, деревом и остатками детского смеха. Я поднялась на сцену, села за пианино и просто положила руки на крышку.
Когда-то сцена была моим домом. Не большая, не столичная — любая. Доски под ногами, темный зал, пыль в свете софитов, вдох перед первым звуком. Я не мечтала о славе так, как принято в красивых историях. Я мечтала о возможности петь много и честно. Чтобы голос был не “в свободное время”, а жизнью. Потом случилась любовь. Потом Лёва. Потом Илья с его вечными качелями между гениальностью и самоуничтожением. А потом я как-то слишком надолго отложила себя в ящик “позже”.
Сзади хлопнула дверь.
Я обернулась, вздрогнув.
Не Тимур. Илья.
Стоял у прохода между рядами, в темном пальто, небритый, с лицом человека, который плохо спит и много думает о собственной трагедии. Или впервые в жизни о чужой — я уже не знала.
— Как ты сюда вошел? — спросила я.
— Зоя сказала, что ты здесь.
Конечно. Убью.
— Я не просила приходить.
— Знаю. — Он шагнул ближе. — Но если я буду ждать, пока ты попросишь, мы увидимся в следующей жизни.
— Илья…
— Нет, дай мне сказать. Один раз. Без сцены.
Я чуть не рассмеялась.
От кого-кого, а от него фраза “без сцены” звучала особенно издевательски.
Он поднялся на сцену медленно, как будто сам не был уверен, имеет ли право ступать на эти доски рядом со мной.
— Я был у Лёвы, — сказал он. — Он сказал мне вещи, которые я, видимо, должен был услышать давно.
— Я просила не пересекаться с ним так.
— Я знаю. Уже знаю. И больше не буду.
Я молчала. Он тоже. Между нами стояло пианино — старое, расстроенное, очень уместное.
— Марта, — сказал он тише, — я не пришел просить “верни всё как было”. Я не идиот. По крайней мере, не настолько. Я… — он запнулся, провел ладонью по лицу. — Я правда не понимал, насколько далеко всё зашло.
— Нет, Илья, — сказала я спокойно. — Ты понимал. Просто тебе было выгодно думать, что еще можно дотянуть.
Он вздрогнул, как от удара. Правильно. Иногда правда должна входить без анестезии.
— Возможно, — сказал он после паузы. — Да. Наверное, да.
Я смотрела на него и не чувствовала того ужаса, который раньше парализовал меня в таких разговорах. Только усталость. И странную жалость — как к человеку, который долго жил в комнате без зеркал и теперь впервые увидел свое лицо.
— Чего ты хочешь? — спросила я.
Он не ответил сразу.
— Не потерять вас совсем.
И вот это “вас” снова дернуло за старые нитки. Нас с Лёвой. Семью. Дом. Общую историю. Всё то, чем я годами латала трещины, лишь бы не рухнуло.
— Ты уже потерял очень многое, — сказала я. — Вопрос только, поймешь ли ты это до конца.
Он сделал шаг вперед.
— Я могу попробовать.
— Попробовать что? Стать другим за неделю? Не пить? Не орать? Не делать из своей боли центр вселенной? Научиться замечать, что рядом живые люди, а не обслуживающий персонал при твоем кризисе?
— Да, — сказал он тихо.
Это “да” прозвучало так просто, что у меня на секунду кольнуло внутри. Потому что в нем было что-то настоящее. Не артистическое. Не красивое. Испуганное.
Но настоящее — не значит достаточное.
— Хорошо, — сказала я. — Пробуй. Но не рядом со мной. И не на мне.
Он закрыл глаза.
Я видела, как ему больно. Видела. И раньше это было бы для меня достаточным основанием отступить. Смягчить. Предложить чай. Сесть рядом. Начать совместно думать, как ему теперь жить.
Теперь нет.
— Я подала на развод, — сказала я.
Он побледнел. Хотя, казалось бы, должен был ожидать.
— Уже?
— Уже.
— Ты серьезно.
— Впервые за долгое время — да.
Он отвернулся, сжал кулаки. На шее дернулся кадык. Я вдруг очень ясно увидела в нем мальчишку, которого никто не научил выдерживать потерю без спектакля и саморазрушения. И почти сразу рядом — взрослого мужчину, который за это мальчишество слишком дорого расплачивался сам и заставлял расплачиваться других.
— А если я пойду лечиться? — спросил он, не поворачиваясь. — К психотерапевту. На группы. Куда угодно.
Я закрыла глаза на секунду.
— Иди.
— И?
— И это будет хорошо. Для тебя. Для Лёвы. Для любой жизни, которая у тебя будет дальше.
Он обернулся.
— Но не для нас.
— Не знаю, Илья. Может быть, когда-нибудь это станет хорошо и для наших отношений как родителей. Но не как для мужа и жены. У меня… — я запнулась, подбирая самое точное слово. — У меня внутри всё выгорело. Не в одну ночь. Давно. Просто я признала это только сейчас.
Он смотрел на меня так, будто я говорила на чужом языке.
Возможно, так и было.
На языке женщины, которая перестала быть спасательным кругом.
В этот момент хлопнула входная дверь.
Шаги в зале. Тяжелые, уверенные.
Тимур.
Я узнала их почему-то сразу.
И это было плохо. Очень плохо. Потому что Илья тоже услышал, повернул голову — и в воздухе мгновенно возникло то самое мужское электричество, которое чувствуется еще до слов.
Тимур появился в проходе между рядами, увидел нас на сцене и остановился.
Список материалов был у него в руке.
— Я, кажется, не вовремя, — сказал он спокойно.
— Вовремя, — ответила я слишком быстро.
Илья перевел взгляд с него на меня.
О, вот теперь начнется.
---