Страница 12 из 44
Глава 6
Глава 6
Глава 6
Марта
Когда вечером Лёва сказал: “Я видел папу”, — у меня сначала даже не сжалось сердце.
Оно просто стало очень тяжелым. Как мокрое одеяло.
Мы ужинали на кухне. Макароны с сыром, огурцы, чай с лимоном. Обычная еда обычного вечера, за которую я почему-то цеплялась обеими руками, будто если резать огурец одинаковыми кружками и раскладывать вилки справа, мир не развалится окончательно.
Лёва наматывал макароны на вилку и смотрел в тарелку.
— Где? — спросила я.
— У школы.
— Он подходил?
— Да.
Я положила нож на стол.
— Что хотел?
— Просто поговорить.
Просто. Господи. Как мужчины любят это слово, когда речь идет о последствиях их поступков. Просто заехал. Просто поговорить. Просто сорвался. Просто выпил. Просто не подумал. Просто изменил. Просто не так понял. Просто жизнь сложная.
— И о чем вы поговорили? — спросила я как можно спокойнее.
Лёва пожал плечами. Но плечи у него были напряжены до боли.
— Ни о чем. Он спросил, злюсь ли я. Я сказал — да.
Я закрыла глаза на секунду.
— Молодец, что сказал честно.
— Я, может, грубо сказал.
— Имеешь право.
Он поднял голову:
— Мам. Я не хочу, чтобы ты из-за меня с ним разговаривала.
Вот тут у меня защипало в переносице.
— Я не буду делать ничего из-за тебя, Лёв. Только потому, что сама решу. Понял?
Он кивнул. Но не расслабился.
— Просто я не хочу быть как письмо, которое вы друг другу передаете, — тихо сказал он.
Я смотрела на сына и чувствовала, как внутри медленно раскручивается ярость — не истерическая, не горячая. Очень холодная. На Илью. На себя. На все годы, когда я позволяла ребенку жить внутри взрослой войны, пусть и без громких боев каждый день.
— Этого больше не будет, — сказала я.
— Ты обещаешь?
Дети вообще страшные существа. Они ловят тебя на слове в тот момент, когда ты сама еще не уверена, выдержишь ли.
— Да, — сказала я. — Обещаю.
После ужина он ушел к себе делать уроки, а я осталась на кухне одна. Сидела, глядя на темное окно, и слушала, как по стеклу начинает идти мелкий дождь. Наш город в такие вечера становился похож на старую фотографию, которую долго держали в воде: всё плывет, всё мягче, всё чуть печальнее, чем было.
Телефон лежал рядом.
Три непрочитанных сообщения от Ильи.
«Я видел Лёву. Мы поговорили спокойно.»
«Не давлю. Просто хочу, чтобы ты знала.»
«Марта, пожалуйста. Нам надо встретиться.»
Вот это “нам” всегда меня обезоруживало. Будто мы всё еще команда. Будто у нас есть одно общее “надо”, кроме сына и коммунальных платежей.
Я долго смотрела на экран. Потом написала:
«С Лёвой без моего согласования не пересекайся после школы. Он не готов.»
Стерла. Слишком жестко? Или как раз нормально? Я уже даже этого не понимала — где обычная граница, а где моя многолетняя привычка смягчать удары человеку, который первым бил словами.
Написала снова:
«Если хочешь видеться с Лёвой, будем договариваться заранее. Так будет лучше для него.»
Отправила.
Ответ прилетел почти сразу.
«Для него или для тебя?»
Я усмехнулась. Даже не зло. Устало. Конечно. Даже сейчас он не может просто принять границу — ему надо проверить, не манипулирую ли я, не прикрываюсь ли ребенком, не делаю ли из себя святую мать.
«Для него. И для меня тоже.»
На этот раз он не ответил.
Я поставила чайник еще раз, достала старую кружку с облезшим синим краем — любимую, бабушкину — и вдруг поняла, что хочу петь.
Не работать с детьми. Не распевать кого-то. Не показывать дыхание и опору.
Петь самой.
Желание было таким внезапным, что я даже испугалась. Как если бы в давно закрытой комнате кто-то щелкнул выключателем.
Я пошла в комнату, закрыла дверь и села у окна. Без аккомпанемента. Без нот. Без подготовки. Просто вдохнула.
Первые звуки вышли рваными. Голос дрожал, шершавился, ломался на верхах. Я остановилась, выругалась шепотом, начала снова. Взяла старую народную песню, ту самую, которую когда-то пела на конкурсе в Ростове. Медленную. Темную. Про реку, про женщину, про ожидание, которое сильнее самой жизни.
На третьей строчке голос вдруг встал на место.
Не идеально. Не как раньше. Но встал.
У меня по спине побежали мурашки.
Я пела тихо, почти себе под нос, чтобы не разбудить в доме прошлое. И с каждым словом чувствовала, как изнутри поднимается что-то давно засыпанное. Не талант даже. Не амбиция. Достоинство. Собственный звук. Право занимать воздух не только вздохами и уговорами.
Когда я закончила, в комнате стояла такая тишина, что я слышала, как капает вода в ванной.
А потом в дверь постучали.
— Мам?
Лёва.
Я быстро вытерла глаза, хотя не заметила, когда успела заплакать.
— Да?
Он приоткрыл дверь.
— Это ты пела?
— Я.
Он вошел и сел рядом на край кровати.
— Красиво.
Я улыбнулась.
— Спасибо.
— Почему ты раньше не пела дома?
Вопрос был почти невинный. Почти.
Я посмотрела в окно.
— Не знаю, — сказала. И это была только половина правды.
Потому что полная звучала бы так:
потому что рядом с твоим отцом я всё реже могла позволить себе что-то, что не обслуживает других.
Потому что мой голос раздражал его, если он был не в настроении.
Потому что когда женщина долго живет с чужой болью, она начинает говорить тише, двигаться тише, хотеть тише.
Потому что однажды я сама поверила, что петь — это роскошь, а вывозить быт — долг.
Лёва прислонился головой к моему плечу.
Он давно так не делал.
— Пой еще иногда, ладно? — спросил он.
И вот тут меня прошило насквозь.
Мой ребенок просит меня петь.
Не убираться. Не быть сильной. Не делать вид, что всё хорошо.
Петь.
— Ладно, — сказала я тихо. — Обещаю.
Он кивнул и ушел спать.
А я сидела в темноте и думала о том, что обещания бывают двух видов. Те, которыми затыкают дыры. И те, которыми начинают строить новую жизнь.
Мне очень хотелось верить, что это — второй случай.
На следующий день после уроков я поехала в ДК раньше обычного. Тимур оставил список того, что нужно для щитка, очень подробный, с пометками “это можно взять попроще” и “на этом экономить нельзя”. Бумага лежала у меня в сумке, и я почему-то несколько раз за день ее доставала. Не чтобы перечитать — почти выучила уже. Просто чтобы потрогать чужую ясность.