Страница 11 из 44
— Нет. — Она выдохнула в трубку. — Слушай. Я не святая, ладно? Я знала, что ты женат. Я знала, что ты не уйдешь красиво и быстро. Я вообще не рассчитывала на сказку. Но я не хочу быть перевалочным пунктом между твоими припадками совести. Вы там разбирайтесь сами.
— Понял.
— Илья…
— Что?
Она помолчала.
— Ты не злодей. Но ты очень долго разрешал себе слишком много.
После этого она отключилась.
Я сидел, глядя в стену. Не злодей. Какая щедрость. Как будто это утешает.
Костя принес тарелку с гречкой и котлетой, поставил на табурет.
— Ешь.
— Спасибо.
— Не благодари. Это из жалости к мебели. Не хочу, чтобы ты помер на моем диване и оставил пятно.
Я ковырял гречку вилкой. Потом все-таки начал есть, потому что организм, в отличие от души, обычно груб и прямолинеен: ему нужно топливо.
— Ты к ней поедешь? — спросил Костя, прислонившись к косяку.
— К кому?
— Не к Папе Римскому же. К Марте.
— Не знаю.
— Знаешь. Конечно поедешь.
— И что, по-твоему, мне делать?
Он пожал плечами.
— Для начала — не врать. Не валиться в ноги с любимым монологом “я без тебя умру”. Не обещать за три минуты стать новым человеком. И не давить через Лёву.
— Я не давлю через Лёву.
Костя посмотрел на меня так, что я сам себе влепил бы.
— Ты всю жизнь через него давишь. Даже когда молчишь. Он у вас как сейсмограф. По нему всё видно раньше, чем вы сами понимаете, что началось землетрясение.
Я отложил вилку.
Есть расхотелось.
— Что мне делать? — повторил я.
На этот раз по-настоящему.
Он вздохнул.
— Не знаю. Честно. Иногда уже ничего не делается, Илья. Иногда можно только перестать делать хуже.
Это прозвучало так просто, что стало страшно.
Перестать делать хуже.
А если лучше уже невозможно?
К вечеру я все-таки поехал к школе, где учился Лёва.
Не забирать. Просто посмотреть. Как вор. Как отец-идиот, который не знает, имеет ли право подойти.
Я припарковался через дорогу, у магазина канцтоваров, и стал ждать. Дети высыпали шумной стаей, кто-то орал, кто-то дрался портфелем, кто-то жевал булку. Потом увидел его.
Лёва шел один. В шапке, съехавшей набок, с рюкзаком, который вечно казался слишком тяжелым для его спины. Он был похож на Марту в этом своем упрямом одиночестве посреди чужого шума. И на меня тоже — к сожалению. Та же складка между бровей, когда чем-то недоволен.
Я уже открыл дверь машины, чтобы выйти, но в этот момент он поднял голову. Увидел меня.
И остановился.
На секунду.
А потом сделал вид, что не заметил, и пошел дальше.
Это было хуже пощечины.
Я все-таки вышел.
— Лёва!
Он замер, неохотно обернулся.
— Привет, — сказал я, чувствуя себя не сорокалетним мужиком, а подростком у кабинета директора.
— Привет.
— Ты как?
Ужасный вопрос. Ненавижу, когда его задают мне. И всё равно спросил.
— Нормально.
Конечно.
Мы стояли посреди тротуара, и мимо шли другие дети, родители, учителя. Кто-то, наверное, уже узнал меня. Я чувствовал на коже чужие взгляды.
— Можно я тебя подвезу? — спросил я.
Он опустил глаза на асфальт.
— Мама сказала, чтобы я без предупреждения никуда не ехал.
Господи. Как сухо. Как правильно. Как взрослый.
— Хорошо. Тогда… может, пройдемся пять минут?
Он пожал плечами. То есть не хотел. Но отказывать прямо еще не научился.
Мы дошли до угла. Я шел рядом и не знал, куда деть руки. Хотелось закурить, но при нем я давно не курил. Хотя он, конечно, всё знает. Дети всегда всё знают.
— Ты на меня злишься? — спросил я наконец.
Он молчал так долго, что у меня уже начало сводить скулы.
— Да, — сказал он потом.
— За вчерашнее?
— Не только.
Я посмотрел на него. На тонкий профиль, на упрямо сжатый рот.
— А за что еще?
Лёва вскинул глаза. И в этих глазах не было слез. Только усталость. Слишком взрослая, черт возьми.
— За то, что ты всегда делаешь так, что дома все должны ждать, какой ты сегодня.
У меня внутри будто что-то медленно провернули.
— Я…
— И еще за то, что ты маму все время расстраиваешь. А потом делаешь вид, что это просто день плохой.
Я не знал, что отвечать. Потому что ребенок только что сформулировал нашу семейную динамику точнее, чем любой терапевт.
— Лёв…
— И за то, что ты думаешь, что если скажешь “извини”, то всё станет как раньше.
Я остановился.
Он тоже.
Ветер трепал край его шарфа. Рядом гремел трамвай. Люди обходили нас, не вникая, как обходят чужую боль на улицах — чуть ускорив шаг.
— Я не думаю, — сказал я тихо. — Уже нет.
Он смотрел на меня прямо. Без уважения, без страха, без надежды. Просто как на человека, который должен наконец начать отвечать за то, что делает.
И я вдруг понял: вот он, суд.
Не Марта. Не сплетни. Не театр.
Сын.
Одиннадцатилетний мальчик, который больше не верит на слово.
— Я не знаю, как это исправить, — сказал я.
Это была самая честная фраза за день.
Лёва кивнул.
— Я тоже.
И ушел.
А я остался стоять на углу, среди мартовского ветра, грохота трамвая и собственного запоздалого прозрения.
Иногда ребенок забирает у тебя последнюю иллюзию с такой тихой точностью,
что после этого уже нельзя жить по-старому,
даже если очень хочется.
---