Страница 10 из 44
Глава 5
Глава 5
Глава 5
Илья
Костя жил в бывшем общежитии моряков, переделанном в какую-то странную смесь холостяцкой берлоги и мастерской по ремонту чужих жизней. У него вечно кто-то ночевал — актрисы после гастролей, друзья после пьянок, двоюродные братья после разводов, кошка с тремя котятами, которых он “временно подобрал” два года назад. Теперь вот я.
Комната, которую он мне выделил, была маленькая, с продавленным диваном, торшером из девяностых и запахом старых книг, носков и кофе. На стене висел плакат какого-то джазового фестиваля, а под окном — пепельница из тяжелого зеленого стекла, хотя Костя клялся, что бросил курить. Бросил, конечно. Так же, как я бросил пить “по-настоящему”, а не “иногда, когда всё бесит”.
Я лежал на диване с закрытыми глазами и слушал, как за стеной Костя разговаривает по телефону с какой-то женщиной — тихо, мирно, без надрыва. Меня всегда поражали мужчины, которые могут так говорить. Не хрипеть, не раздражаться, не изображать усталого гения, а просто: “Да, куплю хлеб”, “Нет, не забуду”, “Целую”. Это казалось мне чем-то из другого биологического вида. Или из другой степени зрелости, до которой я так и не дорос.
— Ты живой? — Костя сунул голову в комнату.
— К сожалению.
— Это поправимо, если будешь продолжать драматизировать. Пиво будешь?
Я открыл глаза и посмотрел на него. Костя был старше меня на пять лет, лысел с достоинством и работал звукорежиссером в театре, а еще подрабатывал на свадьбах, корпоративах и похоронах — весь спектр человеческого шума, как он говорил. Мы дружили давно, но неровно. То сближались, то месяцами почти не общались. Он знал про меня достаточно, чтобы не верить моим красивым версиям.
— Не буду, — сказал я.
Он вскинул брови.
— Ого. Значит, совсем плохо.
— Хуже.
Костя вошел, сел на подлокотник кресла и протянул мне кружку кофе.
— Тогда кофе. И рассказывай, как ты дошел до жизни такой, Шекспир южного разлива.
Я сел, взял кружку. Кофе был крепкий, дешевый, с привкусом корицы — это его новая баба любила всё с корицей. Или старая. Я в их сменяемости не успевал.
— Она меня выгнала, — сказал я.
— Это я понял по факту твоего наличия на моем диване. За что?
Я хотел сказать “ни за что”, по старой привычке, но встретился с его взглядом и передумал.
— За всё.
— Конкретнее.
— Нажрался. Накричал. При Лёве.
— Что сказал?
Я молчал.
— Илья.
— Сказал, что не могу дышать в этом доме из-за Марты.
Костя медленно поставил свою кружку на пол.
— Ты совсем идиот?
— Похоже.
— Нет, не похоже. Факт установлен. — Он провел ладонью по лысине. — При ребенке, серьезно?
Я кивнул и вдруг почувствовал, как внутри снова поднимается не злость, а то мерзкое липкое ощущение, когда хочется вывернуть кожу наизнанку и выйти из нее. Стыд. Чистый, ничем не прикрытый.
— Я был пьян.
— Да мне насрать, в каком ты был агрегатном состоянии. — Костя редко повышал голос, но тут в нем щелкнула злость. — Ты годами прикрываешься этим “был пьян”, “был не в себе”, “тяжелый период”, как будто это снимает последствия. А Марта тебе кто? Реабилитационный центр? А пацан?
Я отвернулся к окну. За грязным стеклом болталось серое небо.
— Ты думаешь, я сам не понимаю?
— Думаю, понимаешь. Но поздно и не в том месте.
Я пил кофе маленькими глотками, чтобы занять рот, потому что говорить было мучительно. Костя сидел молча. Он не был из тех друзей, что хлопают по плечу и говорят “женщины, брат, чего с них взять”. За это я его и уважал, и ненавидел временами.
— У тебя кто-то есть? — спросил он наконец.
Вопрос был поставлен так, что врать бессмысленно.
— Было.
— Ага. — Он кивнул. — И Марта знает?
— Думаю, да.
— А ты думал, что она не знает?
— Не знаю, что я думал.
Это тоже была правда. Измены вообще редко начинаются как злодейство с музыкой. Сначала ты просто хочешь, чтобы на тебя снова посмотрели с восторгом. Чтобы кто-то не знал твоих худших дней, твоей похмельной вони, твоих долгов, твоих срывов. Чтобы для кого-то ты был не проблемой, а событием. А потом однажды просыпаешься и понимаешь: ты уже живешь двойной жизнью, в которой дома тебя терпят, а на стороне ты изображаешь того себя, которого давно не существует.
Рита смотрела на меня с жадным интересом. Марта — с усталой любовью. Угадать, куда тянется мужское тщеславие, несложно.
— Ты любишь эту... было? — спросил Костя.
— Нет.
— Марту любишь?
И тут я завис.
Люблю ли я Марту?
Если любовь — это хотеть рядом именно этого человека, а не его функций… Если любовь — это видеть другого, а не только себя в его глазах… Если любовь — это не делать человеку больно ради собственной разрядки… Тогда кто я вообще такой, чтобы произносить это слово?
Но если любовь — это знать наизусть, как она чихает, как хмурится во сне, как трет большим пальцем край кружки, когда волнуется; если любовь — это испытывать физическую панику от мысли, что она сейчас сядет за чужой стол, будет смеяться в чью-то другую сторону, перестанет быть моей точкой возвращения; если любовь — это обнаружить, что мир без нее не пустой, а просто непереносимый… тогда да. Люблю. Как калека любит свою костыльную опору. Как эгоист — источник тепла. Как зависимый — кислород.
И от этого стало еще гаже.
— Не знаю, — сказал я тихо.
Костя усмехнулся, но без веселья.
— Ну хоть раз честно.
Он встал.
— Поешь?
— Не хочу.
— Всё равно поешь. И душ прими. От тебя несет ночной драмой и вчерашним винищем.
Когда он вышел, я откинулся на стену и закрыл лицо руками.
Не знаю.
Сорок лет мужику, а он не знает, любит ли женщину, с которой прожил двенадцать лет.
Телефон молчал. Марта после своего короткого “мы поговорим позже” больше не писала. Я заходил в мессенджер раз десять, смотрел на ее аватарку — старое фото с Лёвой на пляже — и каждый раз чувствовал, как под ребрами копится паника.
Потом я набрал Риту.
Не потому, что хотел ее. Не потому, что скучал. Просто из животного желания не оставаться одному со своей головой.
Она ответила не сразу.
— Что?
— Надо увидеться.
— Зачем?
Хороший вопрос.
— Поговорить.
— О чем, Илья? — Голос у нее был уже не злой, а усталый. — Ты всё вчера прекрасно сказал. Не хочешь ко мне, не хочешь меня, хочешь страдать по семье. Страдай. Но без меня.
— Рит…