Страница 14 из 44
Глава 7
Глава 7
Глава 7
Тимур
Когда входишь в пустой зал, а там на сцене стоит муж, от которого женщине явно и больно, и поздно, это чувствуется сразу. Без пояснений.
Я увидел их из прохода между рядами: Марта у пианино, прямая как струна, и мужчина напротив — высокий, небритый, красивый той потрепанной красотой, которая хорошо продается в театральных афишах и плохо сочетается с бытовой надежностью. Он стоял слишком близко. Не физически даже. Энергетически. Всем телом занимал пространство разговора.
Я понял, кто это, раньше, чем Марта успела назвать. Белов. Конечно.
Она сказала “вовремя” так быстро, что стало ясно: совсем не вовремя, но, возможно, как раз в точку.
Я поднялся на сцену медленно. Не из желания заявить территорию — это было бы смешно. Просто не люблю резких движений рядом с людьми, которые и так на пределе.
— Список привез, — сказал я Марте, протягивая лист.
Она взяла его, и пальцы у нее дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.
Белов тоже заметил меня внимательно. Тем самым взглядом, которым мужчины за секунду считывают друг друга по десятку параметров: кто ты, что тебе надо, почему ты здесь, насколько ты опасен.
— Извините, — сказал он вежливо, но с натянутой челюстью. — Мы разговариваем.
— Вижу, — ответил я.
Марта прикрыла глаза. На долю секунды. Как будто уже знала, что сейчас оба будут меряться не тем, чем надо.
— Тимур, это Илья, — сказала она. — Илья, это Тимур Аскеров. Он помогает нам с проводкой.
“Помогает с проводкой”.
Хорошая формулировка. Нейтральная. Бесполая.
Как будто в ней нет ни того, что я приехал ради нее второй раз за два дня, ни того, что ее голос уже сутки сидит у меня где-то под кожей.
Илья спустился со сцены на полшага ближе.
— Очень кстати, — сказал он. — Всегда приятно, когда рядом есть мужчина, который помогает.
А вот это уже было почти смешно. Мужик, который, судя по лицу Марты, годами не справлялся с собой, сейчас нашел в себе силы ревновать к электрику с рулеткой.
— Иногда помогает, — сказал я спокойно. — Когда просят.
Он усмехнулся.
— И часто просят мою жену?
Марта побелела.
Я посмотрел на нее. Потом на него.
— Не надо, — сказала она тихо.
Но он уже завелся. Не громко — это было бы слишком просто. Умные, талантливые, ранимые мужчины редко орут сразу. Они начинают с тонких уколов, чтобы сохранить за собой приличное лицо.
— Я просто уточняю, — сказал Илья, глядя на меня. — Город маленький. Тут быстро находятся желающие поддержать женщину в трудный момент.
Вот тут мне очень захотелось спустить его со сцены лицом в кресла. Не из-за ревности — не хватало еще. Из-за интонации. Из-за этого сытого мужского права обесценить любую чужую помощь, если она пришлась не ко времени.
Но Марта стояла между нами. И я видел по ее лицу, что ей сейчас меньше всего нужно еще одно мужское выяснение статуса.
— Илья, — сказала она очень ровно, — прекрати.
Он повернулся к ней.
— А что такого? Я не имею права спросить?
— Нет. В том тоне, в котором ты спрашиваешь, — не имеешь.
В зале стало тихо. Даже море за стенами как будто притихло.
Он смотрел на нее долго. Потом коротко рассмеялся — без радости.
— Понятно.
Вот это “понятно” обычно означает, что человеку ничего не понятно, но он уже придумал самую удобную для своей боли версию.
— Ты сейчас серьезно считаешь, что дело в другом мужчине? — спросила Марта.
Не резко. Устало. И от этой усталости мне стало почти физически тяжело.
Илья отвел взгляд. Значит, считал. Или очень хотел считать — потому что тогда все проще. Не годы внутреннего выгорания, не его пьянство, не их сын с глазами сорокалетнего человека, не ее убитый голос. А банально: пришел другой мужик.
Это прекрасная мужская легенда. Очень гуманная по отношению к собственной совести.
— Я не знаю, что считать, — сказал он.
— Тогда попробуй начать с того, что произошло между нами без участия посторонних, — ответила Марта.
Я видел, как ей тяжело держаться. Как она уже почти дрожит, но не телом, а голосом — едва заметно, на концах фраз.
Надо было уходить. Оставить их. Не быть лишним телом в этом старом пожаре. Но уйти значило бы бросить ее наедине с человеком, который в эту минуту думает не о ней, а о собственном унижении. Я слишком хорошо знаю этот тип мужской боли: “меня заменяют”. Самая эгоистичная из всех возможных.
— Я подожду внизу, — сказал я Марте.
Она резко повернулась ко мне.
— Нет.
Одно короткое слово. И в нем не просьба — паника. Почти детская. Не уходи.
Это было сказано не так, чтобы Белов понял, но я понял.
И остался.
Илья тоже понял.
Конечно понял.
У него на лице на секунду мелькнуло что-то страшное — не ярость даже. Оскорбленное прозрение. Как будто он вдруг увидел: она больше не держится за него автоматически. Уже ищет опору не в нем. Или хотя бы не только в нем. И это ударило по нему сильнее любого заявления о разводе.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Значит, так.
— Что “так”? — спросила Марта.
— Ничего. Я услышал.
— Нет, не услышал. — Она поставила ладонь на крышку пианино так, будто опиралась на дерево, чтобы не упасть. — Ты опять услышал только то, что больно тебе.
Он дернулся, как от пощечины.
Я стоял молча, но внутри уже медленно закипало. Не люблю смотреть, как женщина годами объясняет очевидное человеку, который привык считать свою боль главным сюжетом.
— Марта, — сказал Илья тише, почти надломленно, — я пришел не за этим. Не устраивать…
— А что ты пришел делать? — спросила она. — Проверить, одна ли я? Убедиться, что пока еще можно считать меня своей? Получить повод обидеться и не смотреть на остальное?
Он молчал.
Ответ, в общем, был написан у него на лице.
Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы он ушел. Не исчез, не умер, не проиграл как мужчина — это всё дешевые категории. Просто ушел. Освободил воздух вокруг нее.
И, видимо, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что Илья резко повернулся:
— А вы вообще кто такой, чтобы тут стоять? Спасатель?
Марта втянула воздух.
— Илья…
Но я уже ответил.
— Нет.
— Тогда почему вы здесь?
— Потому что она попросила не уходить.
Простая фраза. Совершенно фактическая. Но она ударила его в солнечное сплетение точнее кулака.
Он побледнел.
Потом посмотрел на Марту.
Та не отвела взгляд.
Это было всё.