Страница 85 из 87
— Да, да и ещё раз да, любезная моя Натали. Осталось разобраться с нюансами. Самый очевидный: почему заклинание призвало вас…
Разбирательство с нюансами мы решили отложить на завтрашний день. Татьяна, как хорошая подруга и радушная хозяйка, предложила голой оленихе остаться ночевать. Натали отказалась, сославшись на какие-то логистические трудности. Мол, от общежития до академии ближе, а в комнате нужно будет обязательно взять какие-то важные конспекты и ты ды. Мы не стали спорить. Я повёл олениху на улицу.
Помощь действительно была нужна, потому как в природе олени не очень часто спускаются по лестницам, и Натали волновалась.
У подножия лестницы стоял доктор и внимательно смотрел, как я физически и психологически помогаю лани спуститься. Доктору, наверное, очень хотелось поставить какой-нибудь диагноз, но он не знал, кому. Мне? Лани? Себе самому? В конечном итоге он не стал ставить вовсе никакого диагноза. Просто спросил, когда мы достигли первого этажа, не может ли быть чем-нибудь полезен. В ответ я тоже, как ни в чём не бывало, посоветовал ему идти спать. В ответ на что доктор тяжело вздохнул и пошёл в сторону столовой, переводить хозяйский чай на свою бессонницу.
Мы вышли на улицу. За калиткой стояли, нежно прощаясь, Акакий и Настя. Увидев меня, они отпрянули друг от друга.
— Доброй ночи, — сказал я и задумался вслух. — Вам, ксати говоря, никогда не казалось странным и даже несправедливым, что называние добрым любого времени суток является приветствием, тогда как пожелание доброй ночи — это категорическое и бесповоротное прощание? По-моему, тут явная лингвистическая недоработка, ущемление и попрание чувств и прав людей, ведущих совиный образ жизни. Надо бы написать письмо Елизавете Касторовне: пусть запретят прощаться словосочетанием «доброй ночи», введут какие-нибудь штрафы, что ли…
— Зачем? — спросил Акакий.
— Зачем? Не знаю, господин Прощелыгин. Как-то слишком уж хорошо мы тут живём, аж противно. Даже идиотских законов почти совсем нет. Порой пропадает чувство реальности. Складывается впечатление, будто и правительство хочет для общества процветания и благоденствия, и общество, во всей своей целостности, готово это правительство поддержать…
— Разве это плохо? — спросила Настя.
— Это очень хорошо, Анастасия Анатольевна. Но — по-доз-ри-тель-но! Впрочем, не обращайте на меня внимания. По ночам я нередко становлюсь философичен и даже софистичен. Возраст. Бегите, милая Натали, скачите домой, напишите какой-нибудь прекрасный рассказ и ложитесь спать. Доброй вам ночи!
— Спокойной ночи, Александр Николаевич. И вам спокойной ночи, Акакий Звездомирович, Анастасия Анатольевна.
Лань ускакала, цокая копытами по мостовой. Через десяток метров из-под копыт метнулась тень с громким мявканьем — господин Сицкий получил первое знамение своего грядущего посрамления.
— Она пришла к вам в гости в виде оленя? — спросил Прощелыгин. — Или нагишом?
— Второе. Впрочем, вы задаёте неудобные вопросы, не достойные аристократа.
— Я так понимаю, Татьяны Фёдоровны дома нет?
— А теперь вы безобразно пользуетесь тем, что я не могу вызвать вас на дуэль…
— Погодите… Заклинание⁈
— До какой же степени мрачна ваша душа, если вы находите самое естественное объяснение увиденному лишь после того, как переберёте самые грязные допущения… Я вами восхищаюсь, господин Прощелыгин.
— Заклинание сработало⁈ Но почему именно с Натали? А как его применить к другим объектам? Она была далеко от вашего дома⁈
— Тс-с-с! Тише, господин Прощелыгин. Спокойствие. Обо всём этом мы подумаем завтра. А сейчас всем нам пора заняться увлекательнейшим делом. А именно — пойти спать.