Страница 29 из 87
Выпив кофе, я немного повеселел. Потом вспомнил, что мне ещё ликвидировать революционную ячейку, у которой осталось два кита из трёх, и поморщился.
— Александр Николаевич, у меня такое ощущение, будто вы мучаетесь от зубной боли, — не преминула заметить Кунгурцева. — Что вас гнетёт, поделитесь?
— Навалилось, знаете… Суетный год выдался. Все эти гробы, голые девушки, маленькие люди, император, беременность…
— Вы ждёте ребёнка⁈ Так я же вас поздравляю, Александр Николаевич!
— Спасибо. Я случайно проговорился, прошу вас пока не афишировать.
— Само собой, могли бы и не говорить! Но как же это изумительно, вы живёте, будто в сказке!
— Никогда бы не подумал, что даже от жизни в сказке можно уставать. А до пенсии ещё… В каком, кстати, возрасте пенсия?
Кунгурцева сказала, и у меня совсем испортилось настроение. Потом я вспомнил, что в любой момент могу бросить работу и возрадовался. Потом вспомнил, что львиная доля моих приключений с работой никак не связана, более того, я работу использую для того, чтобы отдохнуть от приключений — и снова приуныл.
— Всё же, Александр Николаевич, я бы на вашем месте проверила зубы, — покачала головой Кунгурцева.
— Зубы — ерунда, тут надо ещё кое-какие вопросики закрыть. Фёдора Игнатьевича озадачивать не стал, да и не по уровню ему, наверное, лучше с вами… Подвал необходимо закрыть, а ключей сделать ограниченное количество. Пусть будут у учителей и у завхоза. Студентам самовольно — нечего делать. Запретов вводить не надо, просто осложним доступ, и они сами поймут со временем, что ВКонтакте гораздо лучше… Прошу прощения, заговариваюсь. Поймут, что вне подвала жить гораздо веселее, а как следствие, и стихи пишутся более позитивные и талантливые.
— Разумно, — кивнула Анна Савельевна. — Это я сделаю. Действительно, не стоит озадачивать Фёдора Игнатьевича. И это всё, что вас тревожит?
— Да если бы! Ещё с этим плагиатором придурковатым решать чего-то надо…
— С Черёмуховым?
— Угу, с ним. Дурак, конечно, однако в тюрьму сажать жалко. Его бы энергию, да в конструктивное русло…
— Что ж, думаю, тут вы можете не волноваться.
— М-м-м? — покосился я на собеседницу.
Кунгурцева взяла со стола сегодняшнее «Лезвие слова», открыла нужную страницу и подала мне.
Я прочитал:
«Плагиатор Кузнецов освобождён, обвинения сняты! Скоропалительный и жестокий арест господина Кузнецова казался абсолютно справедливым, однако благодаря известному меценату Зиновьеву удалось найти смягчающие обстоятельства. Поскольку сам господин Кузнецов не мог быть причастен к процессу добывания книг, а правообладателей, по сути, не существует, ему нельзя вменить в вину практически ничего. Все тиражи книг издательства господина Кузнецова, разумеется, изъяты из продажи. Сам он освобождён под залог. В суде будет решаться только вопрос о штрафе».
— Меценат Зиновьев, — хмыкнул я. — Ну и… ну и флаг ему в руки, барабан на шею.
Я тогда наивно подумал, что более эта история меня не коснётся.
Однако она коснулась, да ещё как! Тем же вечером. Остаток дня вообще был довольно хлопотным. Я спустился в подвал и обнаружил там нескольких студентов, лелееющих горшки с крестами. Среди них сидел и грустный Четвергов, которому явно очень хотелось свинтить, но он мужественно нёс вахту, не думая о секундах свысока. Он, как и все прочие, лелеял горшок с крестом, но смотрел на него косо, с плохо скрываемой неприязнью, как смотрел бы на писаную торбу умный человек, вынужденный с нею носиться. Студенты сидели на матах и слушали вдохновенную проповедь Прощелыгина, который вопил:
— Никогда! Никогда вам не сравниться со мной, дамы и господа, нет! И пытаясь подражать мне в манере речи, таская эти дурацкие горшки, вы не приближаетесь ко мне, а отдаляетесь! Я никогда не подражал никому, вы слышите? Никогда! Моя боль была лишь моей; моя тьма обнимала меня одного, пока вы не заполнили её своими презренными смердящими телами! Зачем вы ко мне жмётесь так, будто я могу развеять ваше одиночество⁈ Вы живая пародия на всё, чему я учу, жалкая при том! Вы с моего голоса источаете фальшивое презрение к детям света, наивно резвящимся в лучах его, но вы же сами — не что иное как те же дети света! Вы не можете остаться наедине с тьмой, вы боитесь заглянуть ей в глаза! Вы обложили себя светильниками и держитесь за меня, как телята за хвост матки!
Меня озадачила «матка» и держащиеся за её хвост телята, но я решил, что просто ничего не понимаю в сельскохозяйственных мемах и выкинул это из головы. Тем более что с паствой наметился диалог. Один из студентов вскочил и дрожащим от волнения голосом закричал:
— Господин Прощелыгин прав, совершенно прав! Нам далеко до полноценного принятия тьмы! Это очень легко — ограничиться лишь внешними атрибутами. Он хочет сказать, что нам нужно изменить самые наши жизни! Впустить в них тьму и гордо отвернуться от света! А потому, дамы и господа, я прошу вас выслушать моё стихотворение, посвящённое мраку безысхо…
— Нет! — заорал брызгая слюной Акакий. — Нет, нет и нет! Я презираю вас, я отвергаю вас! Я плюю в ваши лица! Вы думаете, мне нужен сей презренный горшок? Плевать мне и на него!
С этими словами Прощелыгин поднял горшок над головой и что есть силы грохнул его об пол. Горшок взорвался. Земля разлетелась по подвалу. Студенты издали дружное «Ах!..» — и вскочили.
— Видели⁈ — Прощелыгин указал на кусочек листа алоэ, торчащий из кучки земли. — Видели⁈ Он ничего не значит! Моя могила — в моём сердце!
— Моя могила — в моём сердце, — сказала с придыханием девушка, стоявшая рядом с Четверговым, и швырнула на пол свой горшок.
— Моя могила — в моём сердце! — выдохнул парень, которому не дали прочитать стишок о мраке безысходности — и ещё один горшок разлетелся вдребезги.
— Моя могила в моём сердце, — без энтузиазма, голосом автоматического информатора, сообщил миру Четвергов и присовокупил свой горшок к увлекательному флешмобу.
— Моя могила в моём сердце! Моя могила в моём сердце! — загремел уже целый хор, и мерный грохот разбивающихся глиняных горшков служил жутким аккомпанементом этому жуткому речитативу. И партией солирующего инструмента наложился визг Прощелыгина:
— Нет! Вы идиоты, и я вас презираю-у-у-у!