Страница 18 из 87
Получив вожделенный чай и согрев им своё основательно промёрзшее нутро, я развернул лежащее на столе «Лезвие слова» и уже очень скоро заорал в голос.
— Что с вами⁈ — всполошился Игнат.
— Плохо мне, Игнат! Помираю.
— Доктора позвать?
— Я доктор! Что случилось, кто умирает?
— Я умираю, доктор.
— Но… Но я же только психиатр!
— Так я от душевной боли умираю, облегчите её!
— Поделитесь со мной!
— Охотно. Вот, читайте.
И доктор, взяв газету, прочитал заголовок поэтической странички: «Песни мёртвых». Небольшой текст от редакции предуведомлял читателей, что сие есмь творения небезызвестных гомункулов, проживающих в подвале академии на Пятницкой. Стихотворения были похожи друг на друга как десять капель воды. Каждый гомункул написал по два, или же по стольку отобрали для печати.
Что смысл жить, когда в конце
Лишь смерть и тлен, и разложенье?
И далее в таком же духе.
— Господи, ужасы-то какие печатают, — пробормотал доктор, дочитав до середины. — Я не хотел выпить… Но, наверное, выпью.
Покосился на меня и добавил:
— А впрочем, наверное, не выпью. Вот так вот: не хотел не выпить, а всё ж таки не выпью… Тьфу ты. Запутался.
— В чём я не могу вас осуждать, доктор. Вот скажите мне, как психиатр психиатру, разве это нормально, стихи такие писать?
— Для юноши, вот такого вот, я бы сказал, нормально, а то и вовсе обязательно.
Игнат, заинтересовавшись, подвинул газету к себе.
— Не соблазняйтесь, господин Догадкин, — усмехнулся я. — Чтобы продавать подобное, вам нужно быть ожившим мертвецом. Иначе никому интересно не будет.
Игнат вздохнул. Может быть, у него и существовали какие-то такие стихи. А если надолго тут останется, то в них рано или поздно начнёт фигурировать некая загадочная огненноволосая разбивательница сердец. Нафига нам эти муки, спрашивается.
— Доктор, а что бы вы посоветовали юноше, который пишет подобное?
— Бабу, — решительно сказал доктор.
— С этим определённые морально-этические сложности.
— Тогда — работу.
— М?
— Безделье — мать всех пороков. И даже вот этого вот самого, — потрогал доктор пальцем газету.
Я долго думал, как повлиять на эту ситуацию, и, наконец, решил не влиять никак. В конце-то концов, я ставил себе задачу сделать мертвецов медийными личностями, чтобы за ними с интересом следил весь народ? Ставил. Задача выполнилась, как всегда, с минимальными моими трудозатратами? Выполнилась. Ну и всё…
Оставался, правда, скользкий момент. Осужденный на психиатрическое лечение Акакий Прощелыгин поселился в подвале академии и, судя по всему, уходить оттуда не собирался никогда. Мертвецы, увидевшие в нём гуру, тоже прозрачно намекали, что не обрадуются, если гуру попытаются забрать.
Категорически пришла весна. Прилетели какие-то птицы, что-то спели, и снег растаял. В подвал начали течь поначалу робкие, но набирающие всё больше силы ручейки студентов.
— Александр Николаевич, я бью тревогу! — ворвалась в мой кабинет Кунгурцева. — Вы имеете представление, что творится в подвале?
— Немного…
— А я имею много представления! Там, вообразите, сформировался поэтический кружок!
— Давайте засыплем их какими-нибудь пестицидами.
— Ситуация вышла из-под контроля совершенно!
— Помилосердствуйте. Она никогда и не была под контролем.
— Почти весь первый курс пишет стихи, все одеваются в чёрное и воображают себя невесть чем! Наша академия пропитана духом декадентства!
— А это плохо? Нет, вы не смотрите на меня так, мне-то кажется, что плохо, но я всегда боюсь, что вдруг я окажусь предвзят…
— Это ужасно, Александр Николаевич. Это хуже, чем летающий гроб! Таких отвратительных стихов я не читала никогда в жизни, и даже в юности не писала подобного.
— Это, простите уж, чистой воды вкусовщина.
— Вкусовщина, вы говорите? — Кунгурцева бросила мне на стол глухо стукнувший бумажный пакет. — А это, по-вашему, что? Тоже вкусовщина? Полюбуйтесь! Изъято у первокурсника.
Я заглянул в пакет, наивно надеясь увидеть там какие-нибудь вкусные печеньки, и разочарованно вздохнул.
— Александр Николаевич, вы что, рассчитывали увидеть там печеньки⁈
— Что⁈ Нет! Как вы подумать могли! — отшатнулся я от пакета.
Внутри лежал револьвер.