Второй лучший

Глава 35 Моя любовница

Первокурсник Андрей Четвергов, у которого изъяли револьвер, спалился, собственно говоря, по подростковой глупости. Вместо того чтобы хранить оружие дома, ну или хотя бы носить его при себе в скрытой кобуре и пользоваться по мере необходимости, он принялся его доставать и всячески показывать лицу противоположного пола.

Показывал он не с пафосом вроде: «Смотри, какой большой, давай встречаться», а с совершенно иным, мрачным пафосом. Приставлял ствол к своей (слава Богу) голове и грустно заглядывал противоположному полу в глаза. Именно противоположный пол на него в итоге и настучал.

— Чаю? — спросил я.

— Вы вечно всем предлагаете своего чаю, а он не менее отвратителен, нежели жизнь, как таковая! — ответил Андрей.

— Кофе?

— Кофе.

— Прошу, употребляйте. Вот, печеньки.

— Печенье! Наивная попытка подсластить горькую пилюлю жизни.

— Н-нет, просто печенье.

— Всё, что делают люди — бегство от реальности.

— А вы не людь?

— Я? О, я — нет! Я смотрю в глаза реальности, вижу её без прикрас и макияжа! У неё отвратительное рыло, Александр Николаевич.

— Хуже, чем у меня?

— Гораздо хуже! Впрочем, мне кажется, вы смеётесь.

— И в мыслях не было, что вы. Озвучьте, пожалуйста, свою жизненную цель.

— Её нет! Я считаю позорным иметь какие-либо цели. Играть по правилам, навязанным жизнью, которая лишь дразнит нас эфемерными иллюзиями!

— То есть, в академию вы ходите просто балду пинать?

— Что? Нет! Я… У меня здесь единомышленники.

— Хм. Ладно, поправка: вы ходите в академию, чтобы пинать балду с единомышленниками?

— Мы не пинаем никакую балду! Мы… Впрочем, вы не поймёте.

— Я пытаюсь.

— У вас не выйдет. Вы слишком глубоко укоренены в жизни. Жена, работа, милости от императора…

— Ладно, позиция мне в целом ясна. Обратимся к револьверу.

— Дался вам этот ничего не значащий кусок железа!

— Так уж вышло, что дался. Что бы вы сказали, господин Четвергов, о человеке, который шантажом вымогает у кого-либо деньги?

— Презренен, разумеется. Столько гадких телодвижений — и ради чего? Ради жалких денег?

— Себя вы презренным не считаете?

— О нет. Я выше этого.

— А жизнь — иллюзия?

— Разумеется.

— Деньги, любовь — всё презренно?

— Без исключений. Что, нечего возразить? Чувствуете, как трескается ваша картина мира?

— Нет, чувствую, как трескается ваша, господин Четвергов.

— Поясните!

— Поясняю. Вы клянчили у девушки благосклонности, угрожая в противном случае спустить курок револьвера. То есть, шантажом вымогали иллюзий. Теперь ваш черёд пояснить: каким таким непонятным образом вы при этом умудрились в собственных глазах избежать презренности?

Четвергов задумался от неожиданности. Впору и нам задуматься: пошто? Почему я сижу тут и веду эту странную беседу?

А причина-то очень проста. Коль скоро уж инцидент дошёл до Кунгурцевой, которая аж целый заместитель ректора, необходимо осуществлять какие-то действия. Во-первых, такое поведение в академии недопустимо. Во-вторых, такое поведение обязывает нас передать Четвергова в руки работников психиатрического направления. В-третьих же, академические успехи Четвергова таковы, что… Ну, очень унылые у него успехи. Я бы назвал их успехами наоборот.

Я был решительно против того, чтобы переводить Четвергова в дурдом, хотя бы потому, что дурдом бастует. У нас, собственно, в подвале живёт один из его пациентов. Кунгурцева настаивала на отчислении. Я вызвался поговорить с парнем. Она спросила, кто я такой, чтобы разговаривать с психически нестабильными студентами. Я сказал, что, вообще-то являюсь психиатрическим работником. Кунгурцева не поверила. Я принёс ей договор найма. Прочитав его и не найдя подвоха, Анна Савельевна где стояла — там и села, глядя на меня сложносочинённым взглядом.

«Александр Николаевич, вы когда-нибудь планируете перестать преподносить сюрпризы?»

«Когда впаду в деменцию и стану параличен. Впрочем, и тогда я вполне смогу гадить под себя, сопровождая это воплем: „Сюрприз!“ — и истерическим хохотом».

Короче говоря, выбил я себе этот разговор. Сижу теперь, думаю, что с ним делать. И заодно пытаюсь вспомнить, на кой-это мне. Успехи такие себе. Я бы назвал их успехами наоборот…

— Это была лишь игра! — взмахнул рукой Четвергов.

— Вот как? Каковы же правила этой игры?

— Ха! Правила… Я играл с этой наивной душой, как кошка с мышкой.

— Зачем?

— Потому что… Потому что мне было сие желанно в тот момент. В этом есть нечто трогательное — забавляться с невинными душами, летящими, будто мотыльки, на пламя…

— Значит, та дама, перед которой вы исполняли свой перформанс, вам не интересна, как личность?

— Абсолютно. Да и сама личность — иллюзия.

— Это превосходно, я, собственно, лишь за этим вас и позвал. Значит, вы не имеете ничего против.

— Против чего?

— Я собираюсь сделать её своей любовницей. Мне, видите ли, по статусу полагается. Аристократ без любовницы — несерьёзно. Нужна такая, чтобы моложе жены — ну, чтобы жене не было странно. Госпожа Апраксина подходит идеально. Погружусь, так сказать, в иллюзии… — Я потёр руки в предвкушении. — Ну а вас не задерживаю. Ступайте себе в этот, как его… в подвал. Предавайтесь там… Ну, этому, мрачному. В общем, до свидания, господин Четвергов.

Андрей вскочил как-то чрезвычайно резко. Посмотрел на меня диким взглядом. Губы зашлёпали, пытаясь что-то породить, но мозг, генерирующий хаотические импульсы и противоречащие друг другу команды, не позволил родиться звуку.

— Идите-идите, — кивнул я. — По итогам года вас, разумеется, отчислят, так что используйте оставшееся время, чтобы основательнее пропитаться тьмой.

И Четвергов вылетел пулей из кабинета.

— Диль, — сказал я, весьма довольный собой, — если не занята, явись.

— Я здесь, хозяин.

— Разыщи-ка мне Апраксину с первого курса и яви пред мои светлые очи.

— Исполняю.

Всё же с тех пор как деанонизировалась, Диль стала гораздо полезнее.

Апраксина появилась у меня спустя двадцать минут. Села, уставилась вопросительно. Я тоже не отказал себе в удовольствии рассмотреть объект. Невысокая шатенка, лицо простоватое, веснушек — тьма. Вообще, если её правильно одеть и поместить в такую локацию, как, например, пшеничное поле, то можно сделать аутентичнейшую фотосессию под названием «Колхозница в естественной среде обитания».

— Вы мне нравитесь, госпожа Апраксина, — сказал я.