Второй лучший

Глава 34 Песни мертвых

Диль ничего не умела делать спустя рукава. Даже если велеть ей сделать что-либо спустя рукава, она тщательно вымеряет всю спускорукавность и сделает настолько плохо, что даже самый отъявленный лапсердак только крякнет от зависти.

Всё это я веду к тому, что поставить по рецепту Якова Олифантьевича кривой сарай на принадлежащем Даринке участке Диль не сумела. Она сколотила обстоятельный дом, одноэтажный, который даже избой назвать язык не поворачивался. Когда я туда вошёл и осмотрелся, у меня даже слов не нашлось.

— Диль, ты… Я… В общем, я даже не знаю.

— Чего не знаешь, хозяин?

— Вообще ничего не знаю.

— Я полностью уложилась в бюджет. Сдачу не отдам. Только если ты прикажешь. Тогда отдам.

— Сдачи не надо. И вообще, если тебе нужны какие-то деньги, ты говори сразу.

— Они мне не нужны, но с ними жить интереснее.

— Верно понимаешь, всё так, всё так.

Дом был бревенчатым, печь — огромной, русской. Вокруг участка произрастал лес. Даже при очень большом желании замёрзнуть в этом доме зимой было фактически невозможно.

— Вход в амбар я сделала как с улицы, так и прямо из дома. Мука, зерно, соль, сахар, картошка… Вёдра в сенях, два таза. Вот посуда, спички здесь положила, запаса дров хватит на неделю. Погреб…

— Ты ещё и погреб сделала⁈

— Да, погреб здесь. Тут запас сушёной рыбы, вяленого мяса, банка с лавровым листом…

Диль не забыла ничего. По крайней мере, я видел, что жить в этом доме можно. А если чего-то будет не хватать, то это всегда можно пофиксить, дополнить, улучшить и далее по тексту.

Тем более, уже фактически наступила весна. Суровая сибирская природа начала благосклонно улыбаться тем, кто не верил в дурные пророчества и выстоял зиму. Скоро пахота, посевные работы, другое.

С улицы послышались конские звуки.

— Спасибо тебе, Диль, огромное. Можешь быть свободна.

Фамильярка исчезла молча. Должно быть, помчалась тратить сдачу. Надо будет ей какой-нибудь оклад положить, что ли… Интересно, а Его Величество платит Елизавете Касторовне? Или она бесплатно отоваривается, когда ей хочется? Конкретно в Москве, наверное, каждый лавочник, увидев такую особу, считает за честь втюхать ей что-нибудь хотя бы даже и бесплатно.

Я сел за свеженький стол, на новёхонький табурет. Поглядел в окно. Анисий, слуга Серебрякова, помогал пассажирам выгрузить из кареты весь их небогатый скарб. Пассажиров было таки двое.

Вздохнув, я вышел в сени, открыл дверь и ступил на крыльцо. Меня заметили немедленно. Кузьма опустил взгляд в землю, а его заплаканная жена простёрла ко мне руки и сказала:

— Благодетель вы наш…

Я не успел откреститься от такого громкого звания. За меня это сделал Кузьма.

— Какой! — сказал он и сплюнул в ноздреватый рыхлый снег. — Он нас закрепощает, а ты ему ноженьки целовать!

От подзатыльника с Кузьмы слетела ушанка и упала ровнёхонько на то место, куда он плевал. Сам Кузьма чуть не повалился следом. Втянул голову в плечи и замолчал.

— Сколько ж тебе, дураку, повторять-то, а? — прошипела разгневанная женщина.

Кузьма только стискивал зубы и сопел. А я смотрел на него, и мне самому хотелось дать дураку подзатыльник. Ну как можно не понимать, насколько тебе, идиоту, в жизни повезло. С такой вот женой. Которая, как за декабристом, поехала за тобой в эту запинду. Благодаря которой ты тут не сопьёшься вусмерть, а, вполне возможно, чем чёрт не шутит, станешь человеком.

— Привет, Анисий, — сказал я.

— Здравия, барин, желаем! — пропыхтел слуга, взвалив на плечи мешок. — Куда это всё?

— В сенях поставь, там, дальше разберутся. Идёмте в дом, поговорим.

В помещении женщина немедленно принялась сновать по углам, изучая хозяйство и фронт работ. Временами я на неё косился. Судя по выражению лица, ожидала она сильно меньшего и была шокирована увиденным.

Мы с насупленным Кузьмой сели за стол.

— Значит, вот как у нас обстоят дела, — сказал я, глядя в окно. — У тебя — условный срок и домашний арест. Что это значит, объясняю популярно. Ты ближайшие пять лет сидишь в этом доме. В город ездить нельзя, по соседним деревням ездить нельзя. Если следовать букве закона, то тебе нельзя даже выходить в лес рубить дрова. Но это чушь полная, однако имей в виду. В любой момент может нагрянуть проверяющий. Если твоя жена скажет, что ты отошёл нарубить дров, он подождёт. Если ты вернёшься без дров, ты уедешь обратно в тюрьму, затем суд и каторга. Шутить с тобой не будут, всё серьёзно. Ты это понимаешь?

— Я понимаю, — ответила женщина. — Вы уж не волнуйтесь, я и ему это всё расскажу ещё сто раз!

— Надеюсь на вас. То, что тебя, Кузьма, прямо из зала суда не направили на каторгу — нечто вроде чуда. Чуду немножко помогло моё поручительство. Я совершил большую глупость, Кузьма. Поручился за человека, которого толком не знаю, и в котором не уверен даже на медный грош. С моей стороны это авантюра такого масштаба, на которую не решился бы даже Серебряков, а он большой любитель авантюр.

— Во-во. Говорю же — в крепостные…

— Вы мне не крепостные. Крепостное право давно отменили. И от вас мне ничего не нужно. Ни оброка, ни барщины. Земля эта принадлежит вашей дочери, Дарине.

— Тоже… Аристохратка!

— Угу, всё так. В общем, ни продать, ни как-либо иначе потерять это место вы не сумеете. Дарина, достигнув совершеннолетия, сможет им распоряжаться…

— Какой! Раньше приедет да спалит всё.

Я помолчал. На голову Кузьмы обрушилась скалка.

— А! — заорал тот, вскочив.

— Если ты ещё хоть слово! — прорычала на него жена. — То я…

Кузьма, кривясь от боли, молча опустился обратно.