Страница 15 из 87
— И этим заканчивается всё, — подытожил Акакий, когда я дочитал статью, уже с трудом ворочая языком чудовищные словесные конструкции. — Добро, зло, свет, тьма… Всё поглощается серой безликой массой, которая неизменно торжествует. Эта масса не терпит ни чёрного, ни белого. Лишь вопиющая и безамбициознейшая серость может бесконечно процветать в ней. Взять хотя бы нашего дорогого Александра Николаевича. Кто процветает, как не он? А где же, скажите на милость, его таланты? Может быть, он трудился в поте лица ради всего, что имеет? Нет. Может быть, Господь осчастливил его каким-то даром? Как будто бы снова нет. Колоссы рушатся, величие их раздражет. Лишь серость, ровность остаётся всегда.
— Да, да, — кивали женщины.
— Верно говоришь, — соглашались мужчины.
Акакий смахнул пальцем пылинку с листа алоэ.
Я посмотрел на печальных мертвецов, на алоэ, на Акакия и сказал, отложив газету:
— Господин Прощелыгин, идёмте поговорим тет-а-тет.
Как только мы с ним вышли на лестницу, ведущую в подвал, я заговорил:
— Послушайте, сукин вы сын, вы что учинили над этими несчастными? Зачем вы загнали их в такие омерзительные глубины ужасной депрессии? Тьфу, я уже сам говорить начал, как в этой статье, надо будет язык с мылом вымыть. Но вопрос вы поняли. Это я ещё молчу о том, что вы имеете наглость поливать меня грязью, что мне хотя и относительно безразлично, однако всё же не доставляет положительных эмоций.
Вопреки самым безумным моим ожиданиям Акакий заговорил, будто вменяемый человек.
— Прошу прощения, Александр Николаевич, я вас не хотел обидеть, я всего лишь делаю то, что вы сами на меня возложили.
— Что же я, по вашему, на вас возложил?
— Давайте говорить откровенно. В жизни смысла — не больше, чем в булавочной головке, да и та долговечнее и полезнее иного человека. Мертвецы осознали тленность своего бытия, но их терзали мучительные иллюзии, будто где-то и у кого-то жизнь лучше. Они полагали, что жизнь отнеслась к ним несправедливо, они роптали на Творца, и от стремления к иллюзорной иной жизни метались между водкой и этими вашими каталогами, не находя счастья ни там, ни там. Им нужно было понять, что сие — лишь первая ступень и помочь сделать следующий шаг. Осознать, что любая жизнь убога и смехотворна, что за стенами этого подвала нет ничего, кроме серости и уныния. И что все, от бездомного нищего до Его Величества государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, наполняют дни своего существования наивными попытками отвернуться от страшного зеркала, в котором отражается лишь пустота.
— То есть, вы выдумали всю эту чушь, чтобы им помочь?
— Не выдумал и не чушь, Александр Николаевич. Я сказал им чистую правду, и они это почувствовали. То, что вы называете депрессией, вовсе таковой не является. Они не радуются и не ликуют, осознав, что все поводы для радости и ликований — иллюзорны. Отныне их жизни — осколки великого Ничто. Они презирают всё, созданное людьми, и снисходительно относятся к несостоятельным потугам Творца. Они не пьют, ибо это презренно, и не занимаются бессмысленным покупательством, потому как оно ещё хуже. Они смотрят в глаза Пустоте и ждут, кто моргнёт первым. Я сделал из них людей, Александр Николаевич. Сильных духом и гордых людей, отказывающихся признавать себя нуждающимися и не желающими плясать под дудку нелепых навязанных стандартов. И, предупреждая следующую вашу реплику, добавлю: если вы хотели чего-то иного, то зачем обратились именно ко мне?
Я замер с раскрытым ртом. А Акакий, поправив «надгробие» в горшке, с которым не расставался, молча удалился обратно в подвал.