Страница 87 из 156
Я уже берусь за ручку двери, когда Гурьев останавливает меня.
– Одинцов остаётся в списке, он сейчас вызывает все больше вопросов, но не назначайте его виновным заранее. Он просто принёс вам записку от Маргариты. Пока это всё.
– Понимаю.
– Нет, – спокойно возражает полковник. – Пока только повторяете. Поймёте, если вечером вернётесь с фактами и не добавите к ним удобных фамилий.
К полудню завод успевает вытеснить Вайса из мыслей почти полностью. В цехе проверяют защиту двух двигателей, одна секция отключается всякий раз, когда соседняя выходит на нагрузку. Немецкий мастер винит советское реле, Дима винит немецкую схему, ученик Карл молча переставляет измерительный провод и обнаруживает, что оба спорят с неисправным прибором.
После замены батареи показания становятся нормальными. Мастер без удовольствия вычёркивает из акта слово «реле», Дима не менее без удовольствия перестаёт ругать схему. Карл получает право отнести старую батарею на склад и принимает такое доверие почти как повышение.
На обед я выхожу один. До Прагерштрассе приходится ехать с пересадкой, поэтому на покупку остаётся меньше двадцати минут. Поездка согласована с Гурьевым. Газета с объявлением про аквариум вышла вчера, а Биндер назвал Инге первым человеком, который должен понять его ответ. Мне нужно увидеть не только последнюю полосу у её кассы, но и саму женщину после сигнала.
Перед входом в «Эксквизит» я прохожу мимо витрины и возвращаюсь с другой стороны. За стеклом Инге обслуживает пожилую покупательницу. Та примеряет перчатки, морщит нос и каждый раз вытягивает руку так, словно продавщица лично виновата в длине её пальцев. Инге приносит четвёртую коробку с той же невозмутимостью, с какой принесла первую. Голос через стекло не слышен, но по лицу покупательницы видно, что высокую цену она считает личным оскорблением, только желание купить всё равно сильнее экономии.
Ничего испуганного в Инге нет. Люди боятся начальников не в те часы, когда заворачивают товар.
Внутри пахнет кожей, пудрой и картоном новых коробок. В обычном советском магазине мужчина моего возраста сначала спросил бы первым делом, что сегодня выбросили в продажу. И только потом решал, кому внезапный дефицит можно подарить. Здесь выбор лежит перед глазами, зато цена заранее отсекает половину желаний. Недостаток устроен немного иначе, но покупатель всё равно подходит к прилавку уже готовым оправдываться.
Когда пожилая женщина уходит с двумя парами вместо одной, Инге убирает коробки и смотрит на меня. Если она запомнила человека у витрины в субботу или видела меня на фотографии раньше, ничем этого не показывает.
– Чем могу помочь?
– Нужен женский платок. Не слишком нарядный, чтобы можно было носить каждый день.
– Шёлк?
– Лучше шёлк.
Она выкладывает три платка. Один голубой, почти выцветший, второй серый с тонкой синей каймой, третий тёмный, почти чёрный. На миг я вижу не прилавок, а Люду перед зеркалом в нашей прихожей. Она никогда не носила голубого и говорила, что этот цвет хорош только для больничных стен. Я знаю, какой платок выбрала бы она, как повязала бы его и в какой ящик убрала после первой затяжки на ткани.
Но сейчас платок выбирает не тот Ремезов для Люды. Его должен привезти Андрей Соболев женщине, которую я знаю по одному письму и фотографии с Клязьмы. Таня придерживает на снимке панаму сына, щурится от солнца, поэтому цвет её одежды на фотографии навсегда остался серым.
– У супруги тёмные волосы? – спрашивает Инге.
– Тёмные.
Это я могу ответить честно.
Она подвигает ко мне серый платок с синей каймой.
– Тогда этот. Чёрный делает подарок слишком официальным, голубой требует молодого лица.
– А серый ничего не требует?
– Требует хорошего пальто. Но его можно купить позже.
Она произносит это без улыбки и тут же начинает складывать платок. Бумага у неё действительно ложится ровно, лента затягивается одним движением. Я вспоминаю рассказ Биндера о свёртках, которыми Инге обещала заняться, если он ещё раз опоздает. Для соседней покупательницы тот же навык означает только аккуратную работу.
– Отправите почтой? – спрашивает Инге.
– Отвезу сам.
– Скоро возвращаетесь домой?
– Командировку уже продлили один раз. Значит, скоро могут продлить снова, – немного откровенничаю я.
Она поднимает глаза от узла. Вопрос был вполне естественным, мой ответ тоже. Продолжать общение никто из нас не пытается.
– Тогда не мните упаковку, – говорит она. – В дороге шёлк переживёт больше бумаги.
Возле кассы лежит сложенная газета. Снаружи оказалась последняя полоса, у самого сгиба видны слова про аквариум на шестьдесят литров. Ни карандаша, ни загнутого угла, ни другой отметки возле объявления нет.
Инге кладёт на газету готовый свёрток, выбивает чек и отсчитывает мне сдачу. Её пальцы проходят в нескольких сантиметрах от нужной строки, но взгляд остаётся на кассе.
Я вижу газету. Прочитала ли её Инге, по положению бумаги определить нельзя.
– Благодарю.
– Надеюсь, вашей жене подойдёт.
Я выхожу с подарком для незнакомой Тани и памятью о платках, которые больше некому дарить. У витрины не оборачиваюсь. На завод я возвращаюсь за пять минут до конца обеденного перерыва. Дима замечает фирменную бумагу под мышкой и одобрительно кивает.
– Правильное решение, Николаич. Из Германии без подарка возвращаются только холостые и разведённые.
– А с подарком? – не сразу понимаю я.
– С подарком возвращаются виноватые. Но им хотя бы открывают дверь для начала, – шутит он.
Он снова наклоняется над схемой. Для Димы свёрток объясняет поездку целиком. Лучшую легенду часто достраивает первый встречный, которому нужен привычный смысл чужого поступка.
К Бортникам я прихожу за три минуты до половины восьмого. На лестнице мальчик со второго этажа играет начало «Амурских волн». За четыре дня он одолел ещё несколько тактов, но после трудного места всё ещё возвращается к началу. Прямо на площадке сохнут детские сапоги, поставленные носками к батарее.
Маргарита Тихоновна открывает прежде, чем я нажимаю звонок.
– Вот и вы. Пальто давайте мне и не помогайте больной рукой. Паша в воскресенье уже показал, как мужчины помогают. После него полка в кладовой держится только на вере и надежде.