Страница 61 из 156
Мазур оживляется и подвигает гостю стул, появление европейца означает для него свежего слушателя. Вайс садится, достаёт белый платок и коротким машинальным движением протирает пальцы между делом, как другие поправляют очки. Потом наливает себе минеральной и, прежде чем поднять стакан, снимает ногтем с кромки прилипший пузырёк. Стеклу в его руках полагается всегда быть идеально чистым.
«Неужели сам Аптекарь пожаловал? — поражаюсь я настолько быстрому знакомству и подчеркнуто показному потиранию рук. — Это же Биндер два раза встречался с ним и каждый раз вспомнил о том, как он постоянно протирает руки платком?»
Гена с Голубевым тем временем не могут успокоиться.
— Генрих Оттович, слышали? Осенью — с канадцами! С профессионалами, восемь матчей!
— Гена, — говорю я.
— А что? Это же всё равно все узнают!
— Вот когда узнают все, тогда и станет правдой, — миролюбиво говорит Вайс, выравнивая стакан по кромке стола. — А пока это лучший сорт новостей, именно те, которых ещё нет. И кто же поставщик?
— Цеховая разведка, — говорю я, понимаю, что сейчас непременно покажут на меня. — Чехи на заводе болтали.
— Ах, завод, — он кивает с удовольствием. — Заводы знают всё раньше министерств. Я тридцать лет вожу товары через границы, и поверьте, у каждой границы, у каждого плана и у каждого дома есть двери, которых нет на чертеже. Сама торговля, в сущности, только из них и состоит.
— А контрабанда? — весело спрашивает Пал Палыч.
— Контрабанда, — Вайс поднимает стакан, — это торговля, у которой не хватило терпения.
Стол весело смеётся. Мазур немедленно вспоминает знакомого из министерства внешней торговли. Я уже вижу, как Вайс слушает с той профессиональной полнотой внимания, от которой у собеседника растут крылья и развязывается язык. За четверть часа он не задаёт ни одного вопроса, но узнаёт об этой комнате больше, чем я за весь вечер.
Часы на его запястье старые, на потёртом кожаном ремешке. Когда он поворачивает руку, стрелки ловят свет абажура двумя зеленоватыми точками.
«Или все же не Аптекарь? Тот, из Вартбурга? Заказчик моей смерти? — я начинаю догадываться, что сей господин пришел сегодня в гости неспроста, а именно на встречу ко мне. — Но платок Аптекаря не бьется с часами! Похоже на попытку прокачать меня и попробовать узнать, что мне успел рассказать Биндер. Поэтому и часы „Командирские“ на темном ремешке, и платок в руках теребит. Ждет моего внимания к таким моментам? Что из этого правда, а что подстава все равно непонятно, даже с тем же Биндером могли легко сыграть в ложные факты. Специально при встрече протирать руки платком и даже засветить часы, чтобы в будущем использовать такое знание».
С кухни кричат в панике:
— Рита, оно из миски лезет!
— Я же говорила, не ставь у батареи!
На кухне звенит посуда. Телевизор снова теряет изображение, Гена лезет к антенне, Дима спасает от кофе журнал. Разговор уходит дальше уже без меня, к чешской сборной, дрожжам, майским билетам и тому, можно ли достать для мальчика сверху учебник русского языка без очереди.
Я помогаю Маргарите отнести тарелки. На кухне жарко, окно запотело. В раковине плавает укропная веточка, на холодильнике под магнитом висит записка Пал Палычу: «Купить лампочку, соль, забрать брюки». Рядом карандашом дописано: «ЛАМПОЧКУ!!!» — по числу восклицательных знаков дело явно тянется не первую неделю.
— Не трогайте, — говорит хозяйка, отбирая у меня стопку. — Вы гость и раненый. Две категории бесполезных мужчин сразу.
— Рита, где у нас сахар? — кричит Пал Палыч из комнаты.
— Там же, где восемь лет! — отзывается она.
Вера входит с пустыми чашками. У стола она заметно касается локтем моего рукава.
— Андрей Николаевич, поможете открыть окно? Заедает.
Окно не заедает. Она дожидается, пока Маргарита вынесет кофе, и легко поворачивает ручку сама. С улицы тянет влажным воздухом, доносится удар мяча о стену и чей-то зов с балкона: «Серёжа, домой!»
— Я утром переводила для Петра Семёновича пражскую справку, — говорит Вера, глядя во двор. — Там было предложение о серии. Без количества матчей. Без городов. Канадцы ещё спорили об условиях.
— Значит, чехи на заводе знают больше министерства, — улыбаюсь я.
— Возможно. Только чехов на объекте в пятницу не было, — негромко отвечает она.
За стеной Мазур рассказывает, как однажды беседовал с человеком из Спорткомитета. Пал Палыч нашёл сахар и требует признать это его личным достижением.
— Доложите Ковальчуку? — спрашиваю я девушку.
— О чём? Что инженер Соболев интересуется хоккеем? — невинно поднимает ресницы Вера.
— Что инженер Соболев откуда-то знает вторник в воскресенье, — поясняю я ей.
Она поворачивается ко мне.
— Я сообщаю своему начальству только то, что сама понимаю. Непонятное гораздо выгоднее оставить себе.
«Ого, какой интересный намек!» — заметно поражаюсь я, но все же спрашиваю:
— До каких пор?
— Пока не станет понятным. Или выгодным, — откровенно отвечает Вера.
Вера не служит ни одному столу в этой квартире. Она сама выбирает, кому и когда отдать услышанное.
Из комнаты зовёт Маргарита, успевающая присматривать за всеми, у нее для подобного дела особый талант:
— Вера, не мучайте человека, ему завтра снова шагать на работу!
— Иду, — отвечает она. Потом смотрит на мою повязку. — Вы слишком часто ошибаетесь временем, Андрей Николаевич. Однажды кто-нибудь, кроме меня, все-таки сверится с календарём.
Она берёт чашки и возвращается к гостям.
Я остаюсь у открытого окна. Во дворе мать уводит Серёжу домой, вратарь Магдебурга один продолжает отбивать мяч от подъезда, а на соседнем балконе мужчина в нижней рубахе осторожно снимает с верёвки высохшие детские колготки.
В гостиной смеются, Пал Палыч всё-таки купил лампочку, оказывается, поэтому теперь активно доказывает, что записка на холодильнике была заведомо несправедливой.
На листе Лоренца четыре фамилии стояли порознь. Здесь между ними тянутся телефонные шнуры, просьбы о билетах, семейные разговоры и чужое тщеславие.
Я стою у остывающего окна и раскладываю вечер по листам, как раскладывают на столе спички, когда объясняют молодым расстановку сил.