Страница 60 из 156
Маргарита Тихоновна рассаживает нас, не спрашивая ничьего мнения. Мазура — во главе, где он меньше мешает носить блюда, Ковальчука — подальше от маринованных грибов, меня — сразу возле Веры, потому что «у Андрея одна рука, а у Веры обе и прекрасное воспитание». Пал Палыч получает табурет у двери и не возражает, в собственном доме он давно служит при жене не слишком важной дружественной державой.
За столом говорят сначала не о пятнице. У Гены таможня отобрала две пластинки и не заметила третью, Диме из дома прислали шерстяные носки, банку варенья и письмо на восьми страницах. Причём про носки он сообщает гордо, про письмо — заметно краснея. У соседей сверху мальчик получил двойку по немецкому, хотя родился в Лейпциге. Маргарита знает такое от его матери, Ковальчук — из заявления на перевод в другую школу, Одинцов, как выясняется, уже ищет семье билеты на июнь.
— Одинцов без выходных скоро начнёт людей в чемоданы оформлять, — говорит Маргарита. — Я ему вечером звоню насчёт Лилиной сестры, а он мне — место есть только через Варшаву. Сестра ему, выходит, посылка.
— Вы и вечером ему звоните? — спрашиваю я на всякий случай.
— А когда ещё? Днём у него очередь, — разводит руками Маргарита Тихоновна. — Паша, передай картошку. Андрей, не делайте вид, что сыты, Зинаида Максимовна уже доложила, сколько вы съели.
Пал Палыч передаёт блюдо.
После второй рюмки Мазур становится громче. Он не пьян, просто окружающие наконец достигают той степени внимания, которую он считает естественной для себя.
— Немцы теперь устроят показательную деятельность, — говорит он, разламывая хлеб. — Кранц потребует виновного, Лоренц потребует доказательств, теперь оба придут к нам. Я ещё в четверг сказал, что окно у Соболева не закрыто.
Ковальчук ставит бутылку воды на стол и страдальчески морщится.
— Пётр Семёнович.
— Что «Пётр Семёнович»? Здесь все свои. Я сказал, двадцать минут между выездом с объекта и контрольным звонком — это не окно, а ворота. Машину заменили, а время оставили. Теперь все удивляются случившемуся.
Он обводит стол взглядом, ожидая общего признания своей прозорливости. Маргарита подкладывает ему сельди, а Вера не поднимает глаз от тарелки.
— Кому сказали? — спрашиваю я, уже заинтересовавшийся, но скрывающий свой интерес.
— Ковальчуку, Одинцову. Потом в транспортный звонил. Не в этом дело вообще. Дело в системном подходе. Вот у нас любят латать, когда уже потекло…
Ковальчук слушает его с каменным лицом. Я вспоминаю чёрный телефон на столе Одинцова. За четверг Мазур успел сообщить слабое место минимум в три кабинета, но совсем не потому, что хотел продать маршрут. Просто потому, что предвидел беду и заранее собирал свидетелей собственной правоты.
«Да, здорово прикрыл свою задницу, — признаю я. — Поэтому само предательство здесь может реально обойтись даже без предателя. Но оно случилось все же именно с ним».
Телевизор наконец обретает Прагу, по льду бегут маленькие тёмные фигурки, изображение плывёт и снова собирается. Комментатор говорит о чемпионате и канадцах, которые не участвуют в мировом хоккее. Гена немедленно бросает антенну и садится.
— Вот пустили бы профессионалов, — говорит Дима. — Тогда и посмотрели бы, кто сильнее по-настоящему.
— Они не поедут, — отрезает Мазур. — Канадцы любят считать себя чемпионами, пока играют отдельно от всех.
— Поедут, — уверенно говорю я.
Это выходит легко, почти лениво. Так говорят о вещи, которую помнят всю жизнь — сентябрь, ночные дворы, окна с синим телевизионным светом, фамилия Харламова в каждом мальчишеском рту. Я очень хорошо помню и вот теперь вдруг проговариваюсь, но не могу остановиться.
— Осенью сыграют восемь матчей. Четыре у них, четыре в Москве.
Гена перестаёт жевать. Дима поворачивается ко мне всем корпусом.
— С профессионалами?
Теперь я уже слышу собственную ошибку. Но мои слова уже стоят на столе между тарелками, обратно их никак не собрать.
— Если договорятся в Праге, — добавляю я. — Разговоры идут.
— Разговоры, — тянет Мазур. — Про разговоры я слышал. А про восемь и четыре на четыре — нет. Откуда сведения, Соболев?
— В пятницу на заводе чехи обсуждали. Кто-то из спортивной делегации родственник, кто-то кому-то позвонил. Обычная цеховая разведка, — решаю я сослаться на такой источник, который никак не проверить.
Пал Палыч смеётся первым.
— Вот видишь, Петя. Пока ты по закрытым телефонам системно подходишь, простой слесарь уже всё решил за канадцев.
Все заговаривают разом, Гена требует назвать состав, Дима прикидывает, дадут ли матчи по телевидению, Маргарита велит не кричать и одновременно спрашивает, сколько стоит билет до Москвы в сентябре. Мазур обижается на моего слесаря, которого не существует, и принимается неопровержимо доказывать, что идея серии наверняка исходила от людей, с которыми он лично знаком.
Только Вера упорно молчит. Утром она переводила для Мазура пражскую справку, поэтому знает цену словам «обсуждают», «предлагают» и «согласовано». Её взгляд задерживается на мне, потом переходит на календаре у серванта. Там пока стоит — воскресенье, шестнадцатое апреля.
Соглашение подпишут только во вторник. Я знаю это теперь не хуже, чем она знает, что сегодня его ещё нет.
В дверь звонят, Маргарита уходит открывать и возвращается не одна.
— Товарищи, у нас в гостях Европа, — объявляет она тоном, каким сообщают о внеплановой ревизии. — Генрих Оттович, проходите. Тапки не предлагаю, вы всё равно откажетесь.
Гостю около шестидесяти. Хороший тёмный костюм, не новый и не здешнего покроя, седые волосы зачёсаны назад, на левом мизинце тонкий белый рубец. В руках он держит жестяную коробку печенья и бутылку минеральной воды, коробку вручает хозяйке с лёгким поклоном.
— Печенье гостям, вода мне. В моём возрасте, Маргарита Тихоновна, из всех излишеств человеку остаётся одна только пунктуальность.
— Генрих Оттович Вайс, — говорит мне Маргарита, пристраивая коробку между сельдью и хлебом. — Консультант по торговой части и старый друг этого дома. А это Андрей Николаевич, наш инженер.
— Наш инженер, — повторяет Вайс, пожимая руку. Ладонь у него сухая и прохладная. — В вашем доме это звучит как звание.
"Вот и первый намек про нашего инженера. «Unser Ingenieur».