Страница 59 из 156
— Меня вызвали к Мазуру. Кабинет открывал дежурный, — Одинцов разводит пальцы, испачканные копиркой. — Андрей Николаевич, здесь за час проходит больше бумаги, чем людей через вокзал. Если записывать каждый лист, понадобится второй Одинцов. А этого наше государство не выдержит.
— Что было на копии, помните?
— Контакты, вес, восемь каких-то накладок. Вы сердились и сказали: «От перевода четыре не становятся восемью». Поэтому я и запомнил. Потом пришли два шофёра, переводчица и экспедитор с транспортными ведомостями. Все хотели срочно и до обеда.
— Ковальчуку про пропавший лист говорили?
— Он спрашивал маршрут. Про контакты — нет. А вы нашлись, значит, я решил, что лист у вас, — Одинцов замолкает. — Его тоже нет?
— В портфеле нет.
— Тогда надо поискать.
Говорит он это без суеты и без попытки убедить меня в собственной готовности что-то искать. Его рассказ может быть правдой от первого слова до последнего. Может оказаться аккуратной крышкой, заранее подогнанной к ящику. Пока в нём я обнаруживаю самое главное — до выстрела Соболев успел показать кому-то, что старательно считает чужое серебро.
— Спасибо.
— Не за что, — Одинцов возвращает журнал в ящик. — Вы всё-таки будьте осторожнее, Андрей Николаевич. У нас здесь каждый знает, кто когда едет, потому что каждый кому-нибудь заказывает билет, машину или передачу. Не обязательно быть шпионом. Иногда достаточно иметь родственников.
«Совет чисто демагогический. Как я могу быть осторожнее — просто не понятно. Но уже есть отмазка, что утечка может быть случайной, а не преднамеренной. Наверно. все-таки именно он», — решаю я.
В буфете тётя Зина ставит передо мной тарелку со вторым, хотя я ничего не прошу.
— Ешьте. Мужчина с пустым желудком либо злой, либо идейный. И то и другое в воскресенье ни к чему.
Я, конечно, идейный, но есть очень хочу.
Котлета вчерашняя, пюре — сегодняшнее, огурец — из банки, открытой к празднику слишком рано. За соседним столом машинистка спорит с водителем Геной, можно ли достать новую иглу для проигрывателя. Гена уверяет, что можно достать всё, если не спрашивать когда. Голубев входит с переписанным лозунгом, теперь «достойная встреча» помещается, зато не хватает восклицательного знака.
— Дима, гуашью над столами не маши, — тётя Зина даёт ему чистую ложку вместо линейки.
Пал Палыч Бортник находит меня над пюре и считает нужным повторить приглашение лично.
— В семь у нас, Николаич. Без всяких фокусов. Рита уже селёдку разделала и велела передать, что отсутствие она расценит, как определенно политическую близорукость.
— Я помню. В семь. А повод какой? — задумываюсь я.
— Воскресенье. Хоккей. Пётр Семёныч Мазур кофе принёс. У Риты есть целых три повода, а больше ей не требуется, — он наклоняется и добавляет тише: — Ковальчук будет с лицом служебной необходимости, Вера — просто с лицом. Скучать не дадут.
Дом Бортников стоит в квартале, где живут советские специалисты, здесь стоят одинаковые светлые коробки, молодые липы на подпорках, песочницы с сырым песком. На бельевых верёвках между балконами висят детские колготки и две мужские рубахи. Во дворе мальчишки гоняют мяч, назначив один подъезд московским «Динамо», другой — магдебургским. Вратарь Магдебурга защищает дверь так самоотверженно, что жильцам приходится выходить через соседнюю.
«В этом году Магдебург впервые станет чемпионом ГДР. Можно было бы сделать ставку, но подобного тотализатора на чемпиона в ГДР нет. Есть VEB Sporttoto, но там совсем другой принцип, именно на победу в чемпионате не поставишь. Зато через пару лет Магдебург выиграет Кубок Кубков, обыграв в финале Милан. Но для того, чтобы правильно сыграть в подобное знание из будущего, нужно самому находиться в это время за границей», — вспоминаю я.
Задумываюсь пока не в меркантильных целях, но деньги всегда нужны.
На лестнице пахнет варёной капустой, мастикой и чьими-то духами. У Бортников дверь просто не закрывается, из квартиры выходит соседка с чашкой, прикрытой блюдцем, за ней вбегает девочка с двумя пустыми бутылками из-под лимонада.
— Сдачу матери, не потеряй! — кричит Маргарита Тихоновна вслед и тут же поворачивается ко мне: — Андрей, наконец-то. Пальто сюда. Плечом не машите, я уже всё вижу. Версии оставьте Василию Тимофеевичу, он ими питается.
Она снимает с меня пальто одной точной хозяйской рукой, другой освобождает место на вешалке, передвигая Мазурову шляпу выше. В прихожей все еще стоят детские лыжи, хотя снег давно сошёл, под телефоном лежит раскрытая тетрадь с рецептами, из комнаты доносятся голоса и треск радиоприёмника.
— Рита, дрожжи завтра верну! — кричат с площадки.
— Не завтра, а когда подойдут! — отвечает она. — От календаря тесто не растёт.
В гостиной стол раздвинули до шкафа. Под белой салфеткой горит жёлтый абажур, на серванте теснятся хрустальные рюмки, фарфоровая балерина и фотография Пал Палыча в Крыму, ещё худого и заметно недоверчивого к своему семейному счастью. Телевизор показывает рябую Прагу без звука. Гена стоит возле окна, держит комнатную антенну за один ус и по команде Димы поворачивает её к социалистической Чехословакии.
— Стой! Есть картинка!
— Это не картинка, это снег, — отвечает Гена.
— В Праге тоже погода.
— Не умничай, держи стул.
Подполковник Мазур сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Костюм на нём слишком хорош для воскресного вызова, туфли блестят даже в домашнем свете. На столе перед ним лежит пачка настоящего кофе с золотой надписью и стоит бутылка армянского коньяка. Подарки он расположил так, чтобы никто не ошибся насчёт личности дарителя.
— Вот и наш путешественник, — благожелательно говорит он. — Говорят, немцев уже по кабинетам строите.
— Немцы плохо строятся, Пётр Семёнович, — нейтрально говорю я.
— Значит, мало командовали, — усмехается он.
У стены Ковальчук пьёт минеральную воду и смотрит на сельдь с тоской человека, которому врач оставил от жизни только одно внешнее наблюдение. Симпатичная Вера сидит с чешским журналом, у нее прямая спина, тёмные волосы убраны без малейшего кокетства, спокойные внимательные глаза, которые сначала взвешивают и только потом здороваются. Увидев меня, она закрывает журнал пальцем на нужной странице.