Страница 33 из 156
Между чертежами я нахожу блокнот в коленкоровой обложке.
Первые страницы заняты плавками, сопротивлениями изоляции и фамилиями мастеров. Почерк совпадает с подписью в домовой книге, только здесь идёт мельче и быстрее. Ближе к середине среди обычных записей начинают попадаться «поверки»: буква участка, дата, короткая отметка о состоянии. С заводской схемой они не сходятся. Участка «Л» на предприятии нет, «Б» повторяется в двух разных концах города, а промежутки между поверками получаются слишком ровные для аварийного хозяйства.
Перед первой «поверкой» стоит ещё одна запись — на вид заводская и потому почти невидимая:
«Контакты. 240 компл. 4/8. 48/96 кг. Четвёртый экз. — А. С.»
Ниже Соболев дважды подчеркнул цифру четыре и приписал: «Перевод здесь ни при чём».
Я нахожу в спецификациях нужный пускатель. В комплект действительно входят четыре рабочие накладки. Значит, где-то существует счёт, в котором их стало восемь, а серебро потяжелело ровно вдвое. Самого счёта в портфеле нет. Нет фирмы, номера и объяснения, кто скрывается за инициалами «А. С.». Для заводской приёмки — повод устроить поставщику неприятное утро. Для убийства — пока выходит слишком длинный прыжок.
Я запоминаю строку и не вырываю её из блокнота. Если высокий в сером приходил за бумагами будущего покойника, пустое место расскажет ему гораздо больше найденного листа.
На странице за апрель значится: «16.IV. Ц. До 5.30. Поверка».
Рядом стоит маленький знак — две сходящиеся черты и точка между ними.
Участок Ц я видел раньше. В архивном деле лежала полицейская схема дамбы ниже Пильница: старый водоспуск, межевой столб, канавы и тропы, нанесённые уже после задержания нашего связного. Букву «Ц» кто-то вписал на обороте синим карандашом. Там утром шестнадцатого взяли не самого Хофмана, а безымянного связного из группы Эрнста Хофмана в Радеберге. За старым учителем пришли только ближе к полудню, когда раскололи того. К вечеру начались первые задержания, ночью посыпалась вся линия на Западе.
До сих пор я знал место и последствия, но не знал внутреннего расписания Соболева. Блокнот связывает их, именно в воскресенье, до половины шестого.
Слова Инге — «после воскресенья всё станет значительно проще» — теперь звучат в унисон рядом с этой записью. Это ещё не доказывает, что она знала об участке Ц. Воскресенье могло означать окончание Биндеровой операции или его отъезд. Но в старом деле провал у водоспуска произошёл именно тогда, а человек с русским говором заранее знал окно в графике Соболева. Совпадений набирается достаточно, чтобы относиться теперь к дамбе, как к заражённому чьим-то предательством месту.
Я ещё раз запоминаю страницу и возвращаю блокнот между теми же двумя чертежами. Портфель застёгиваю и ставлю у стола точно по следу на ковре.
До воскресного рассвета остаются сутки. За них нужно увидеть участок Ц своими глазами и проверить хотя бы часть того, что рассказал Биндер. Не касаться тайника. Не искать закладку. Снять подходы, обзор и возможные позиции наблюдения. Потом придумать, как предупредить безымянного связного у реки и самого Хофмана, адреса и лица которого я тоже не знаю.
Сначала — Инге. Затем телефон у главпочтамта и киоск на Постплац. Уже после — Пильниц.
Я сажусь на край кровати, чтобы только надеть чистые носки, и внезапно просыпаюсь от боя часов.
Часы внизу бьют одинндцать. Последний удар застаёт меня сидящим, с одним носком в руке. За окном открывают ставни, во дворе звякают вёдра. Мои часы отстают на три минуты от официальных часов пансиона.
«Или просто те немного спешат».
Почти три часа пропадают одним провалом, без сновидений и без единого движения. Тело просто забирает их само. Плечо под повязкой становится горячее, но голова немного проясняется.
Я заканчиваю одеваться, убираю стул от двери и выхожу.
Суббота уже разворачивается во весь день. У булочной на углу стоит очередь — короткая, человек на пятнадцать, но всё равно спорит так, словно от неё зависит государственный план. Двое рабочих впереди обсуждают молоко. Один утверждает, что в соседнем магазине его не бывает после восьми, потому что заведующая придерживает ящики для знакомых. Второй возражает, что дело не в заведующей, а в только в одних коровах.
— План планом, — говорит он, — а корова читать не умеет. Ты ей решение пленума покажи, она на него хвостом махнёт и кучу дерьма навалит.
Женщина с сеткой требует, чтобы он так не выражался при ребёнке. Ребёнок лет шести держит её за руку и внимательно слушает именно слова мужика.
Из двери пахнет горячим хлебом. Запах почти осязаемый: корка, мука, тёплый дрожжевой пар. Когда подходит моя очередь, девушка за прилавком спрашивает, сколько мне положить земмелей.
— Четыре, — говорю я, хотя собирался взять два, но запах свежей сдобы подсознательно действует на мой голодный желудок.
— На одного? — удивляется девушка.
— У меня была сложная ночь, — решаю я объяснить такое количество булочек.
— Тогда пять, — улыбается она.
Она кладёт в бумажный пакет ещё один, маленький и кривой.
— Этот всё равно никто не возьмёт. Угощайтесь.
Мальчик за моей спиной немедленно сообщает, что он обязательно возьмёт. Девушка смеётся, вынимает кривой земмель из моего пакета и отдаёт ему. Женщина с сеткой начинает отказываться, только мальчик уже откусил корку, поэтому спор заканчивается сам собой.
Я кладу на прилавок двадцать пфеннигов. Девушка смахивает монеты в жестяную кассу и уже тянется за следующим пакетом, очередь спорит, но быстро движется.
Я выхожу с четырьмя булочками, желудок требует еды здесь и сейчас.
Две булочки съедаю прямо у стены булочной, запивая водой из уличной колонки. Хлеб обжигает пальцы, крошки сыплются на чистую рубашку. Третий заворачиваю для дороги, четвёртый машинально хочу оставить Биндеру, потом вспоминаю, сколько часов и километров лежит между нами. Всё равно убираю в карман.
Пока ем, пересчитываю в уме обнаруженную казну. В бумажнике Соболева лежит сто восемьдесят марок с мелочью — наверно, все командировочные до двадцать второго апреля.
«Он еще собирался купить трамвай сыну, надо зайти и посмотреть, сколько стоит игрушка?» — я уже допускаю мысль, что мне удастся или придется вернуться в Москву.