Страница 32 из 156
— Или это все же другая группа, не связанная с Биндером? На Соболева нацелились весьма сильно. Теперь к окну я так просто не подхожу, — напоминаю себе.
На лестнице поэтому держусь ближе к стене, у двери своей комнаты прислушиваюсь. За ней тикают часы и шуршит труба отопления, больше ничего не слышно. Я вхожу, запираюсь изнутри на два оборота и подставляю под ручку стул.
«Кажется, у меня начинается мания преследования, — усмехаюсь из последних сил. — Поводов вообще хватает».
Сначала следует заняться плечом. За ночь повязка крепко присохла к ране, когда я стягиваю рубашку, вместе с тканью поднимается край бинта. Приходится отмачивать его над раковиной. Вода становится розовой, потом серой от дорожной пыли.
Пуля прошла по верху левого плеча, не задев кость. Вчера борозда казалась чистой, но видел я ее только в темноте подворотни. Теперь края распухли, вокруг проступила узкая красная кайма, а в глубине остались тёмные волокна пиджака. После погони, падения, поезда, насыпи и заводских дворов удивляться теперь особо нечему.
В несессере хозяина комнаты находятся пинцет, йод, две стерильные салфетки и дорожный кипятильник. Я кипячу воду в эмалированной кружке, обдаю пинцет и, глядя в зеркало, вынимаю из раны то, что могу сам увидеть. Работа оказывается медленной, молодое тело терпит процедуру довольно хорошо. Зато всякий раз, когда металл касается живого, перед глазами мелко темнеет.
Зашивать такую рану точно нельзя. Я знаю это и без врача, стянуть грязные края, значит, оставить всю грязь внутри. Нужна нормальная обработка, возможно — антибиотик, но прежде всего человек, который умеет отличать простое воспаление от начала серьёзного. Однако врач обязательно задаст вопрос, откуда взялась огнестрельная борозда. Следом появятся обермейстер, советское представительство и кто-нибудь из тех, кому уже однажды стало известно, когда Соболев останется без прикрытия. «Дыру» среди своих никак не получается выкинуть из головы.
Все подобные гости мне крайне не нужны, еще очень несвоевременны, поэтому придется пока обойтись без посещения врача.
Я промываю рану, смазываю кожу вокруг йодом и накладываю свежую салфетку. Перевязь делать не собираюсь, она слишком хорошо запоминается. Руку можно еще поднимать до уровня груди, выше плечо наливается жаром.
В футляре лежит еще маленький термометр. Я держу его положенное время, вижу на нем тридцать семь и две.
«После ранения, драки, бессонной ночи, прыжка с поезда и двух долгих переходов это ещё не та температура, которая могла бы быть», — так я решаю, поэтому термометр прячу поглубже, словно он может мне возразить.
Пока кипит вторая кружка воды, я внимательно рассматриваю человека в зеркале. Под правой ключицей белеет старый хирургический шрам, на боку — короткий след то ли осколка, то ли ножа, на предплечье — две тонкие полосы. Никаких историй к ним Соболев мне не оставил.
«Кожа все случившееся помнит, а я нет».
Я умываюсь, потом принимаю душ с чуть теплой водой, соскребаю грязь из волос и тщательно мою всю голову, переодеваюсь в чистую рубашку. Кровь на подкладке плаща засохла бурым полукругом, но снаружи ткань кажется почти чистой. Я стираю его в ванной, сначала холодной водой, смываю большую часть кровавых разводов, потом еще раз холодной, затем уже добавляю туалетное мыло, теперь плащ выглядит более-менее снаружи. Вешаю его сушиться на батарею, он скоро мне понадобится, потом занимаюсь безнадежно испорченным пулей пиджаком. Галстук со следами крови не стираю, сил уже нет, кладу его в чемодан на самый низ, туда же отправляются разрезанная рубашка и вчерашний бинт.
После этого комната выглядит как прежде, кровать застелена, умывальник пуст, на спинке стула висит серый пиджак. Только я уже знаю, где здесь спрятана моя кровь, но надеюсь, что никто до нее не доберется.
Выглядываю из-за шторы в окно, никого не вижу.
«Если кто-то заедет на днях, придется к нему присмотреться и спросить хозяйку пансиона, — решаю я. — Нет, даже упросить ее информировать меня про каждого нового жильца, хотя подобное непросто, фрау Кемпе и меня отправит туда же, как человека в сером пальто. Но тут им, в пансионате, проще всего подобраться поближе ко мне».
Жизнь Соболева помещается здесь без тесноты. Два костюма, три рубашки, рабочий свитер с вытянутым воротом. Запасные шнурки в спичечной коробке. Бритвенный прибор, разобранный и вытертый насухо. На тумбочке — потрёпанный томик Лермонтова, заложенный трамвайным билетом на середине. В ящике стола — квитанции прачечной, две открытки с видами Москвы и письмо, приготовленное к отправке.
На конверте стоит московский адрес, ниже: «Соболевой Т. И.». Марки нет, клапан остаётся не заклеенным.
Вчера я не стал бы читать чужое письмо, потому что подобное неприлично. Сегодня обермейстер уже спросил, знает ли жена, где я нахожусь, а высокий мужчина в сером интересовался окном её мужа.
«Чтобы спокойно носить фамилию Соболева, одного только паспорта и командировочного удостоверения становится слишком мало», — признаю я.
Я вынимаю лист.
«Таня, всё опять тянется дольше обещанного. Если наши не придумают новой срочности, двадцать второго выеду. Малому трамвай нашёл, только пока не говори…»
Дальше идут две страницы домашней жизни, протекающий кран, деньги в верхнем ящике, просьба не водить сына в сад, пока не пройдёт кашель. В конце Соболев напоминает жене закрывать форточку на кухне и подписывается просто: «Твой Андрей».
Я читаю один раз. Не ищу шифра и не анализирую нажим пера. Складываю по старым сгибам и возвращаю в конверт.
Под письмом лежит фотография в прозрачном кармашке. Женщина щурится от солнца, придерживая ладонью панаму мальчика. Мальчику года три. На обороте рукой Соболева: «Мои на Клязьме. Август 71-го».
Двадцать четвертого Таня ждёт его домой. С игрушечным трамваем для сына. Что именно вернётся к ней и вернётся ли вообще, я пока не знаю. Фотографию кладу лицом вверх и задвигаю ящик.
В портфеле лежит другое содержание Соболева — то, ради которого его официально отправили в Дрезден. Спецификации на двух языках, схемы автоматики, заводская переписка, таблицы допусков. Настоящая инженерная работа сделана обстоятельно, видны карандашные пометки на полях, исправленные цифры, возникающие вопросы к монтажникам.
«Прикрытие не висит на нём чужим пиджаком. Соболев явно разбирался в том, что принимал, — хорошо вижу я. — Но где-то у него должны быть запаси с агентурной работой, зашифрованные, конечно, но я в них точно разберусь».