Страница 19 из 156
Место весьма плохое. Оно связывает Биндера с собственным заводом одной прямой линией, которую рано или поздно проведёт любой следователь. Но сейчас нам требуется не убежище на месяц. Нужны несколько часов без домовой книги, дежурного администратора и телефонного звонка в полицию. Мне они очень нужны, чтобы многое узнать.
— Далеко?
— До Нидерзедлица… пешком часа два. Если через окраины.
— Поведёшь.
— А потом?
— Потом будешь говорить.
Он поднимает чемодан.
Мы уходим от железной дороги, пока над путями ещё дрожит далёкий шум состава. Биндер ведёт сперва неуверенно, останавливается у развилок, вспоминает, затем шаг его становится ровнее. Он знает промышленные окраины не по карте, где кончается забор, в каком дворе не держат собак, какой мост под шоссе ночью остаётся сухим. Несколько раз мы переходим освещённые улицы по одному. Я иду первым, Биндер ждёт в тени, потом он пересекает дорогу, уже я принимаю у него чемодан.
Через полчаса он сам отдаёт его мне и не просит обратно.
«Значит, тоже реально устал, адреналин вышел из организма», — вижу я.
Город здесь совсем другой, без дворцов, без восстановленных фасадов. Низкие дома, склады, огороды у самых путей, тёмные строительные площадки. В одном окне горит синяя точка телевизора, чья-то семья сидит перед ним неподвижно, видны только головы. Из подвальной пекарни пахнет хлебом. Там работает ночная смена, за запотевшим стеклом двигаются люди в белых колпаках, кто-то выносит противень к открытому окну, тёплый воздух на несколько секунд доходит до улицы.
Биндер невольно замедляет шаг при виде людей.
— Есть хочешь? — спрашиваю я.
— Нет.
Живот у него в ту же секунду громко сводит.
— Понятно, — усмехаюсь я.
— В чемодане есть галеты.
— Все на месте.
У перекрёстка показываются фары. Мы успеваем сойти за деревянный сарай. По булыжнику медленно проходит патрульный «Вартбург» народной полиции. Водитель говорит что-то напарнику, тот смеётся, на нас они не смотрят. Когда красные огни скрываются, Биндер ещё долго стоит, прижавшись к доскам.
— Они уже ищут? — спрашивает он.
— Кого-нибудь в этом городе всегда ищут, — невозмутимо отвечаю я.
Он косится на меня, не понимает, шучу ли я или нет, потом идёт дальше. За оградой нас громко облаивает собака. Биндер тихо говорит ей по имени:
— Труди, заткнись. Это я.
Собака перестаёт лаять, теперь тоненько скулит у калитки.
— Знакомая?
— Здесь жил наш наладчик. Если пропускал последний трамвай, шёл через эти дворы. Восемь лет.
Он говорит «восемь лет», впервые за эту ночь звучит не как загнанный человек. Просто заводской инженер, знающий собаку у чужого забора.
К «Заксенверку» мы выходим со стороны подъездной ветки. За сетчатой оградой стоят тёмные корпуса, только над проходной и у котельной горят лампы. Даже в выходной завод не совершенно мёртв, где-то работает насос, из высокой трубы идёт редкий пар, в глубине территории звякает металл.
Биндер приводит меня к пролому за штабелем шпал. Две секции сетки отогнуты и возвращаются на место проволочной петлёй.
— Половина цеха знает? — спрашиваю я.
— Вторая половина думает, что знает другую дыру.
Осторожно со своими ранами пролезаем внутрь.
У литейного корпуса Биндер останавливается. В высоких окнах нет света, но он всё равно смотрит туда, точно видит людей у печей.
— Мой цех, — говорит он. — Там сейчас новая линия стоит. Я её два года запускал.
Я не отвечаю, потому что мне нечего сказать, еще я здорово устал. Он тоже больше ничего не говорит.
Трансформаторная прячется у самой железнодорожной ветки, низкое кирпичное здание с большими воротами и узкой дверью сбоку. Биндер долго перебирает ключи, роняя их из-за повреждённой руки. Наконец замок поворачивается, дверь открывается с сухим скрипом.
Внутри пахнет пылью, старым маслом и мышами. Луч карманного фонаря выхватывает стеллажи, деревянные ящики, бухты провода, свёрнутый брезент. Окна находятся под потолком и забелены до половины. В дальней стене — широкие ворота, запертые изнутри на поперечный брус.
Обхожу помещение, но следов недавних посетителей нет. Под воротами тянет воздухом, при нужде их можно открыть, хотя шум услышит весь двор. За стеллажами находится закуток, не видный от двери. Вода — колонка снаружи, метрах в тридцати.
— До утра сойдёт, — говорю я. — Потом наберем воды.
Биндер садится на ящик. Теперь, когда идти больше не требуется, его начинает заметно трясти. Он пытается расстегнуть чемодан одной рукой и не попадает язычком в замок. Ставлю фонарь на пол и берусь за второй замок.
По двору скользит свет, мы тут же оба замираем. Свет проходит по забелённым окнам, возвращается и задерживается на двери. Явно ручной фонарь. Шаги приближаются медленно, с заметным шарканьем. Биндер вскакивает с ящика, крышка чемодана остаётся полуоткрытой. Гашу свой фонарь и увожу его за стеллажи.
Шаги останавливаются у самой двери. Кто-то кашляет, дёргает ручку — раз, потом второй. Замок, который Биндер успел повернуть изнутри, выдерживает. Свет белой полосой ложится под дверью.
Держу ладонь на плече Биндера, чувствую, как под пальцами ходит мелкая дрожь. Снаружи стоят ещё немного.
— Порядок, — говорит старческий голос.
Шаги удаляются. Луч поднимается по стене соседнего корпуса, исчезает, появляется снова. Потом вахтёр начинает петь себе под нос.
Мелодию узнаю раньше слов.
«Расцветали яблони и груши…»
Русские слова у него выходят тяжело, окончания путаются, но «Катюшу» он доводит до берега почти без потерь. Голос становится тише и наконец растворяется между корпусами.
Биндер облегченно выдыхает:
— Опиц. Он каждую ночь один и тот же круг делает. В плену был под Курском. Русских любит — говорит, они его лечили и кормили, когда свои уже вычеркнули. Всех зовёт «зынок». Даже нашего директора.
Отпускаю его плечо и снова зажигаю фонарь, прикрыв жестянкой. Слабый свет ложится на пол небольшим жёлтым кругом.
В чемодане находятся галеты в большом количестве, две банки качественной тушёнки, запасная рубашка, бритва, фляжка со шнапсом и пачка перевязочного материала. Под рубашкой лежит плотный пакет документов, стянутый тонкой бечёвкой.
— То, что ты нёс мне в «Цур Линде»? — спрашиваю я, потому что Соболев должен спросить.
— Да. На вокзале переложил из-за пазухи в чемодан.