Страница 148 из 156
Вилли Шольц ждёт нас у служебной двери. Он выше меня, рыжеватые волосы зачёсаны назад, форменная куртка застёгнута на все пуговицы. Возле нагрудного кармана ткань выцвела от часов на цепочке.
Фуражку он, видимо, надел заранее для сохранения должностного достоинства. Лет ему под шестьдесят, короткая седая борода растёт только под подбородком, живот нависает над поясом, а на левой груди форменной куртки темнеет аккуратно заштопанная прореха. Герр Зайдель тоже находится здесь, держит в руке вчерашний акт и читает его тоном прокурора:
– Две пачки кофе в бельевом шкафу.
– Их просто подбросили, – невозмутимо отвечает Вилли.
– В запертый шкаф? – поражается Зайдель.
– Значит, человек предусмотрительный, – у него на все есть свое объяснение. – Озаботился ключом заранее.
– Четыре пары чулок, – продолжает ревизор.
– Забыли пассажирки, – пожимает плечами Вилли.
– Все четыре – одного размера, – уточняет герр Зайдель
– Женщины у нас равноправные. Носят, что хотят и что достанут, – теперь Вилли улыбается во все зубы.
Зайдель закрывает глаза, с трудом переживая полученный наглый ответ.
– И еще там были апельсины, – добавляет он.
– Апельсины мои, – говорит Вилли с большим достоинством. – Купил своему ребёнку.
– У вас младшему ребёнку тридцать два года, – тут же выводит проводника на чистую воду ревизор.
– Поздно переставать быть отцом. Какой уж есть сынок, все равно ребенок, – важно отвечает проводник.
Он наконец застёгивает пуговицу на рукаве куртки и внимательно смотрит на меня.
– А это кто?
– Инженер Соболев. Проверит отопительное реле и замок шкафа. По заявке с вокзала от «Заксенверка».
– Замок работает, – тут же начинает спорить проводник.
– Именно поэтому кофе оказался внутри, – говорит Зайдель уже на взводе. – Не прикидывайтесь дураком, Шольц!
Официально я нахожусь здесь по вчерашнему требованию Шольца. Начальник вагонного участка, разбуженный Ковальчуком в половине пятого, охотно согласился прислать советского специалиста. Отопительное реле седьмого вагона действительно барахлило, а после жалобы ревизора всякая помощь выглядит весьма своевременной. Герр Зайдель внёс мою фамилию в журнал, записал время прибытия и теперь чувствует, что государство наконец начало относиться к его колеблющимся принципам серьёзно.
Неофициальная часть лежит у меня под рубашкой – плоский конверт с копией четвёртой накладной.
Ковальчук стоит на платформе, не подходя близко к вагону. Сам остаётся возле газетного киоска – человек в застёгнутом пальто, читающий вчерашнюю спортивную страницу. Рат находится где‑то в составе, его людей я не вижу ни на вокзале, ни в окнах, это единственный утешительный признак утра.
– Курьера не брать, – сказал Ковальчук перед тем, как мы разошлись. – Смотрим, кому отдаст. В Берлине его подхватят люди Рата.
– Если возьмёт не тот?
– Тогда этот не тот проведёт день под наблюдением и узнает потом о себе много нового.
– Вилли в деле?
– Вилли возит приветы. Больше ему знать не положено.
Поэтому сейчас Вилли смотрит на меня с большим интересом.
– Герр Соболев? – спрашивает он.
– Да.
– Если вы снова только подожмёте контакт, до Берлина он не доживёт, – заранее довольно скептически к моим способностям относится контрабандист‑проводник.
– Кто поджимал до меня?
– Вчера вокзальный электрик. Позавчера я сам. Поэтому сегодня вызвал завод.
Он показывает свою заявку, хотя моя копия лежит в кармане. Номер вагона, время и описание совпадают. Внизу появилась ещё одна строка. Шольц написал, что неисправность повторилась после включения кипятильника.
– Пассажиры остались без света? – спрашиваю я.
– В купе свет есть. У меня мигает. Пассажиры без кофе остаются, только такое они замечают быстрее.
«Вроде здесь не вагон‑ресторан, кофе проводник обычного вагона не должен разносить, – понимаю я нехитрый бизнес Вилли. – Буфетчики Митропы прикрывают глаз на своего внезапного конкурента, им же проще получается, меньше возиться с тележкой между вагонами. Они сюда даже не заходят, раз вагон Вилли последний».
Вилли отпирает основную дверцу своего купе. В узком служебном отсеке помещаются откидное сиденье, бачок с водой и электрический шкаф. На крючке висит еще одна форменная фуражка, под ней сетка с двумя яблоками и свёртком в серой бумаге. Шольц снимает сетку, чтобы я мог поставить ящик.
– До отправления сорок минут, – говорит он. – За две минуты двери закрываю, даже если вы останетесь внутри.
– После ремонта проеду рядом до Фридрихштрассе. Проверю под нагрузкой, – объясняю я, почему никуда не тороплюсь сейчас.
– Тогда запишите время каждой проверки. В Эльстерверде у нас сменный осмотр, – настаивает Шольц.
Он говорит это без улыбки и остаётся рядом, пока я снимаю кожух. Неисправность здесь серьезная и настоящая. Возле кабельного ввода изоляция потемнела, один зажим ослаб и покрыт мелкой чёрной пылью. При нажатии отвёрткой провод отходит на долю миллиметра. Этого хватает, чтобы под большой нагрузкой контакт нагревался и начинал искрить.
Я прошу включить освещение и кипятильник. Лампа над дверью дважды меркнет. В шкафу появляется сухой треск, защита отключает линию.
– Вот так с Радебойля, – говорит Вилли. – Иногда держится до Вюнсдорфа.
– Я отключу напряжение в вагоне, фонарик для работы у меня есть, – объясняю проводнику и иду в тамбур с его ключом, там щелкаю пакетником.
Повреждённый конец кабеля приходится отрезать. Провода остаётся достаточно, но запас теперь небольшой. Я зачищаю жилу, ставлю новый наконечник, меняю обугленную шайбу и затягиваю зажим. Шольц следит не за руками, а за часами.
– Давно этот вагон за вами? – спрашиваю я.
– Четвёртый год. Раньше ходил в Прагу, теперь чаще в Берлин. Этот шкаф ремонтировали в январе, но тогда меняли другой зажим.
«Ну, с Праги можно всего гораздо больше привезти, наверно, где‑то там и погорел наш Вилли. Но на какой‑то мелочи, раз оставили на железной дороге с явным понижением, – понимаю я. – Вокруг сплошной социализм, везде свои дефициты».
– Кто ещё чинит шкаф? – мне интересно, почему давно не сделали положенный ремонт.
– Кто на линии окажется. У каждой бригады своя запись, а искать предыдущего мастера приходится мне.