Страница 147 из 156
Глава 18
К дрезденскому вокзалу мы подъезжаем в семь двадцать. На площади ещё горят фонари, хотя над крышами уже светло. У трамвайной остановки меняют табличку с расписанием. Рабочий держит лестницу, кондукторша читает новые минуты снизу и всякий раз заставляет его передвинуть одну цифру выше. Возле входа в вокзал грузчик пьёт молоко из бутылки и внимательно смотрит, как голуби клюют рассыпавшуюся крупу между колёсами его багажной тележки.
Ковальчук сразу не глушит двигатель, Гена где‑то простыл и приболел, поэтому его не стали вызывать на работу в такую рань. Зато потом заберет машину от вокзала. В машине пахнет машинным маслом из моего ящика. Конверт пока лежит под отвёртками в отделении для запасных предохранителей. На крышке ящика ещё сохранилась заводская бирка Соболева. За годы она потемнела по краям, но фамилия хорошо читается.
Да, инженеру на немецком заводе выдают свой ящик с инструментами и даже с табличкой хозяина. Вот еще одно серьезное отличие от советского завода.
Рат вскоре садится на заднее сиденье со стороны площади. Плащ у него влажный на плечах от текущей с неба мороси. Он кладёт между нами тонкую папку и открывает ее на двух старых транспортных заявках.
– W‑7 возник не вчера, оказывается, – говорит он. – Одну такую пометку нашли в октябрьском журнале, вторую в январском. Оба раза седьмым шёл вагон Шольца. После обоих рейсов Вайс звонил в ту же западноберлинскую контору.
На первой заявке значится заедающий дверной привод, на второй неисправный регулятор отопления. Работы выполняли разные люди. В графе приёмки стоит подпись Вилли Шольца.
– Он тоже участвует? – спрашиваю я Рата
– Мы этого не установили, – признается майор. – Долгов нет, лишних денег тоже не показывает. Но опытный деляга, уже попадался на мелкой контрабанде, поэтому не станет светиться лишней монетой. Ключ он выдаёт по заявке, после ремонта проверяет только работу оборудования. Каналом пользуются потому, что Шольц предсказуем и любит левые деньги.
– Почему две старые заявки нашли только сейчас? – теперь интересуется Ковальчук.
– Они лежали на заводе. Звонки Вайса лежали у нас. До вчерашней пометки соединять их было просто нечем. В октябре он говорил о венгерских подшипниках, в январе о выставочном грузе. Оба разговора легко объяснялись его работой, даже разговаривать не о чем с точки зрения госбезопасности.
«Надо же, внешняя разведка за Вайсом следит уже давно, но все равно не нашли, что ему можно предъявить», – с неким разочарованием понимаю я.
Потому что мне кажется – Вайс главный координатор всей враждебной деятельности в Дрездене и не только. Понятно, что его визит с неприкрытой угрозой теперь заставляет меня думать только так. Где‑то я здорово ударил по его планам, если он все же вышел из своего невозмутимого состояния и лично пришел ко мне в пансион показать свои большие возможности испортить мне жизнь.
«Есть у него выходы на самый верх комитета. Учитывая, сколько времени он работает во внешней торговле, наверно, еще при Сталине начинал, подобное вообще не удивительно», – размышляю я.
Рат касается пальцем подписи Шольца в акте.
– По отдельности проверять было нечего. Вагон ломается, завод его обслуживает, Вайс звонит торговым людям. Пометка в книжке Крамера дала наводку и новый порядок поиска, поэтому нашли только сейчас.
Рат переворачивает лист. На обороте рукой фрау Зайферт нарисована дверца вагонного шкафа. Нижний люк отделён короткой чертой.
– За схемой есть плоский карман. Железнодорожники держат там старые листы проверки. Люк открывается обычной монетой. Основная дверца заперта, до проводов без ключа не добраться, люк находится в тамбуре седьмого вагона. Место часто бывает без людей, забирать или что‑то класть очень удобно, нужно только присесть, тогда двери прикрывают выше пояса от взглядов. Правда, охраны никакой, только сам Вилли Шольц может сторожить место.
– Значит, забрать может любой пассажир? – спрашиваю я. – Во время движения поезда, кроме остановок?
– Любой пассажир, который знает вагон, люк и рейс. В этом весь смысл здешней дороги.
Ковальчук смотрит на вокзальные часы.
– Порядок прежний. В вагоне работаете один, после осмотра остаетесь в нем, как прикомандированный. До Фридрихштрассе проверяете ремонт под нагрузкой. Я еду рядом, но в седьмой не вхожу, тамбур буду видеть тоже.
– Чья сегодня наружка? – хочу я знать.
– Не ваша, – отвечает Рат. – Если увидите передачу, не помогаете людям её заметить. Если не увидите, не начинаете искать.
Он забирает старые заявки, оставляет схему и выходит. На площади его сразу заслоняет трамвай. Через несколько секунд я замечаю только мокрый плащ Рата возле газетного киоска, затем и он исчезает среди пассажиров.
У Ковальчука есть разрешение Гурьева, вокзальная заявка и два билета до Фридрихштрассе. Нет только командировочного листа представительства именно для меня.
По обычному порядку один его экземпляр остаётся в канцелярии, второй уходит в бухгалтерию, третий возвращается фрау Зайферт вместе с закрытой транспортной заявкой.
– Канцелярия откроется в восемь, – говорит он. – Одинцов оформит после возвращения.
– Он спросит, зачем я ездил на W‑7, – понимаю я.
– Скажите про вагон.
– Про вагон он и без меня узнает, – понятно мне.
Майор снимает очки, протирает их краем шарфа и возвращает на место.
– Это пока ваше предположение. Вчера вы уже приняли одно решение на основании того, что сами выбрали. Поэтому сегодня работаете с тем, что происходит дальше.
Я беру свой ящик, перекладываю конверт во внутренний карман плаща, в кармане он тихонько лежит и даже не шевелится.
Состав подают на первый путь в семь тридцать. Маневровый тепловоз тянет вагоны медленно, сцепки по очереди ударяют друг о друга. Проводники идут вдоль платформы, сверяют номера, открывают двери и занимают позицию около них. Из почтового вагона выгружают два мешка, которые приехали не на ту станцию. Служащая требует вернуть их обратно до отправления, грузчик отвечает, что поезд уже считается берлинским и поэтому дрезденских мешков в нём быть не должно. Мешки стоят между ними, пока оба объясняют друг другу правильный порядок почтовой службы.
Седьмой вагон оказывается седьмым и без почтового. Сам вагон пахнет угольной пылью, мылом и тем самым западным кофе, которого, по всем официальным бумагам, здесь не должно быть.