Страница 146 из 156
В коридоре скрипит половица. Кто‑то тяжело поднимается по лестнице, звякает ключами и тихо ругается, значит, возвращается мой второй сосед Зайдель.
W‑7.
Мысль приходит не как озарение – просто две вещи, весь день лежавшие рядом, наконец соприкасаются краями.
Я тут же встаю, одеваюсь и выхожу.
Зайдель сидит на ступеньке, стягивая форменный ботинок. Возле него стоит сумка, набитая бланками. Коричневая пачка кофе исчезла, вещественное доказательство, видимо, приобщено не к протоколу, а к домашнему столу.
– Герр Зайдель, – спрашиваю я, – как у вас обозначают седьмой вагон Берлинского?
– Смотря где. В ведомости – номер состава и вагона. В депо говорят «седьмой Вилли». Почему?
– Услышал вот сегодня. W‑7.
Он перестаёт возиться со шнурком.
– Это не официальное обозначение. Так пишут свои, чтобы не расписывать фамилию. Вилли всегда берёт седьмой, у него там бельевой шкаф переделан. Был переделан, – тут же поправился ревизор. – До моей проверки.
– Он завтра идёт в Берлин?
– В восемь двенадцать. Если управление после моего акта не поставит другого проводника.
– Думаете, поставит?
Зайдель думает недолго.
– Нет. Начальник смены тоже получает от Вилли кофе. Многие на вокзале что‑то получают. Вилли нужен всем, с подобным нет смысла спорить. Скорее, меня уволят.
– Кто забирает у него приветы на Фридрихштрассе?
Теперь герр Зайдель смотрит на меня внимательно.
– Какие приветы?
– Семейные. Записки, фотографии. Вы утром говорили.
– По‑разному. Родственники, знакомые, – Зайдель трёт переносицу. – Есть один постоянный. Высокий такой, всегда в сером. Не ездит, только подходит к вагону. Я думал, чей‑то родственник. Или перекупщик дефицитов от Вилли.
– Давно?
– С зимы, наверное. Что случилось?
– Пал Палыч ищет надёжного человека для быстрой отправки документов в Берлин. Хотел понять, можно ли доверять Вилли и его нелегальной почте.
Зайдель фыркает.
– Вилли можно доверить письмо, кофе и чужую тётку. Только документ нельзя. Он его доставит, но сначала прочтёт и скажет, что конверт сам расклеился от пара. У него нет никакой совести.
Он наконец снимает ботинок, поднимается и желает мне спокойной ночи. Я отвечаю так же и возвращаюсь к себе, смотрю на часы. До отправления Берлинского остаётся десять часов.
Один человек в сером уже вынес через седьмой вагон недостающую бумагу, судя по отметке в книжке Кремера. Завтра в тот же вагон должна лечь копия нашей фальшивой четвёртой накладной – но не для Бонна, а именно для того, кто однажды уже вынул оттуда настоящий лист. Четвертую копию моей докладной. Если канал принадлежит нашей дыре, она ни за что не пропустит такой интересный груз мимо себя. Если не принадлежит – мы потеряем одно утро и немного испортим дяде Вилли торговлю.
Очень невысокая цена за проверку.
Я спускаюсь к телефону и набираю Ковальчука.
– Нашёл вашу семёрку, – говорю я, когда он отвечает. – Завтра, восемь двенадцать. Дрезден – Берлин. Седьмой вагон.
– Кто проводник?
– Дядя Вилли.
– Кто?
– Утром познакомитесь. И готовьте ещё одну четвёртую накладную.
– Зачем?
– За ней придёт высокий мужчина в сером.
Ковальчук недолго думает.
– Заберу вас в шесть утра, – говорит он.
Я встаю в половину шестого, умываюсь и выхожу из еще спящего пансионата, закрываю дверь своим ключом. Вскоре за мной приезжает Гена на «Москвиче» и везет в представительство.
Там уже все в сборе, в кабинете Гурьев, Ковальчук и Рат.
– Вторую накладную сделали, пришлось разбудить людей, – докладывает Ковальчук Гурьеву и Рату, доставая из портфеля конверт.
Рат берёт копию в перчатках и читает стоя. На сумме задерживается, потом проверяет номер договора.
– Вайс позвонил в Западный Берлин через одиннадцать минут после вашего разговора, – говорит он. – Номер принадлежит экспедиционной конторе, которой пользовались люди из Пуллаха. Он назвал Байера, старый договор и вагонное оборудование. Этого хватит, чтобы запрос на проверку ушёл уже вчера. Теперь он работает и на Пуллах, и на Кельн одновременно, что довольно странно.
– Откуда знаете содержание? – спрашиваю я.
– Телефонистка конторы работает не только на свою контору.
Рат не объясняет дальше. Я докладываю про W‑7, седьмой вагон и проводника Вилли. Гурьев слушает, просматривая новую копию, в конце кладёт палец на мою подпись.
– Когда Пуллах поднимет складскую карточку, документ развалится.
– Да, – соглашаюсь я.
– Байер поймёт, кто мог знать данную техническую позицию, – напоминает полковник. – И вашу подпись тоже заметит.
– Тоже да, – я все понимаю.
– Отменять будете?
Я смотрю на четыре заполненные строки. Вчера выбор существовал в разговоре и ещё позволял представить себя человеком, который просто рассматривает варианты. Теперь у него есть моя подпись, она уже ушла в Бонн.
– Нет.
Гурьев вкладывает копию в плотный конверт и заклеивает клапан. На лицевой стороне ничего не пишет.
– Наблюдение на вокзале ведёт Рат. Ковальчук будет рядом, но в вагон не входит. Вы осматриваете шкаф, оставляете конверт и уходите по его команде. Если проводник меняет место или появляется полиция, передачи не будет, – получаем мы инструктаж.
– Кто заберёт?
Рат достаёт узкую бумажную полоску. Сообщение пришло меньше часа назад и состоит из времени, двух примет и одного слова.
– Вилли не знает имени связного. Ему пока велели не открывать шкаф после вашего ухода. Получатель войдёт перед самой посадкой, покажет билет до Берлина и сам возьмёт то, что оставлено.
– Приметы?
– Те же самые. Высокий. Серое пальто.
За окном светлеет двор. Дежурный открывает наружную дверь, кто‑то внизу проверяет ручку и возвращается в машину за забытым зонтом. В Западном Берлине уже ищут старый договор Байера.
А сегодня утром ложную накладную из вагона Вилли должен забрать высокий в сером.