Страница 145 из 156
– Понял?
– Номер переспросил только один раз, – говорит Рат. – Название фирмы не переспросил. Значит, знает.
– Или хорошо записывает.
– Одно другому не мешает.
Гурьев берёт со стола фальшивую накладную. Держит за края, читает, возвращает Рату.
– В Бонн сегодня. Без советских каналов, только вашими.
– Уйдёт через Берлин.
– И ещё. Касса живёт до четверга. Потом закрываете этот способ, независимо от результата. Байер увидел слишком много.
– Уже закрываем, – обещает Рат.
Полковник внимательно смотрит на меня.
– Вы хотели узнать цену вчерашнего поворота. Узнали?
– Пятьдесят тысяч западногерманских марок? – спрашиваю я.
– Нет. Пятьдесят тысяч – просто расход по ведомости. Настоящую цену узнают позже.
Он уходит. За дверью его сразу перехватывает Бортник и начинает объяснять необходимость лейпцигских суточных с точки зрения международной торговли. Гурьев слушает секунд десять и говорит:
– Оформляйте по фактическому времени.
– Алексей Сергеевич! – торжествующе кричит Пал Палыч в сторону Одинцова. – Товарищ полковник разрешил!
– Товарищ полковник повторил инструкцию, – доносится спокойный голос Одинцова. – Я вам тоже самое говорю!
Жизнь представительства продолжается, поэтому пятьдесят тысяч западных марок не отменяют шести восточных марок суточных.
Рат собирает накладные. Под последней лежит фотокопия страницы из записной книжки Крамера. Я видел её ночью после стройки, но тогда смотрел на фамилии и телефонные номера. Теперь майор тыкает карандашом в нижнюю строку:
W‑7. 21.40. Grau.
– Что это? – спрашивает он.
– Вы мне скажите, – удивляюсь я.
– До вчерашнего вечера я считал, что номер западного телефона. После накладных проверил ещё раз. Такого кода у фирмы Крамера нет. Зато в справке о четвёртом счёте есть пометка «W‑7».
Ковальчук придвигает лист.
– Grau – фамилия?
– Или серый цвет, – говорю я. – Серый костюм, серый плащ, серая папка.
– Очень помогает.
Рат тут же вынимает ещё одну бумагу – короткое наблюдение его берлинской группы. Неделю назад у служебного выхода вокзала Фридрихштрассе видели высокого мужчину в сером пальто. Он не сел в прибывший из Дрездена поезд, только подошёл к вагону, поговорил с проводником и ушёл с плоским пакетом под газетой. Через сутки старый канал людей Гелена запросил копии четырёх накладных.
– Почему его не взяли? – спрашивает Ковальчук.
– Потому что тогда не знали, что в пакете. На Фридрихштрассе каждый второй высокий, каждый третий в сером и каждый четвёртый несёт то, чего не должен. Мои люди записали его и пошли дальше работать.
– Какой вагон?
– В отчёте нет. Только W‑7.
Я ещё раз посмотрел на строку. Где‑то я уже слышал сегодня и семёрку, и букву W, только тогда рядом пахло вареным яйцом и контрабандным кофе.
Но мысль не даётся сразу. В коридоре падает древко, тётя Зина требует найти человека с руками, Бортник продолжает воевать за суточные. Ковальчук забирает копию книжки, Рат – накладные, и рабочий день расходится по обычным делам.
Рат уезжает по своим делам, мы ждем его возвращения, заодно ужинаем в нашем буфете. Сегодня у тети Зины биточки по‑берлински и картофельное пюре.
До вечера меня возвращают на завод. Дима всё‑таки добился испытания новых контактов, но теперь боится проводить его без меня. В цехе доживает смена, мастер в расстёгнутом халате закрывает журнал, двое наладчиков спорят у шкафчиков, женщина‑уборщица толкает перед собой тележку с опилками. За окнами рабочие тянутся к трамвайной остановке, а мы включаем пускатель двадцать раз подряд и слушаем, как в нём сходится металл.
Контакты Байера работают. На двадцатом включении мостик ложится чисто, без малейшего дребезга.
– Хорошая вещь, – говорит Дима с уважением.
– Хорошая, – соглашаюсь я.
– Будем брать?
– Пусть Пал Палыч торгуется, – у меня есть понимание, что особо переживать по данному вопросу мне незачем.
– Он с обеда уехал к Одинцову за суточными.
– Тогда к зиме договорится.
У проходной продают мороженое из белой тележки. Очередь состоит из детей и одного сварщика в крагах. Он держит три порции, две уже текут по пальцам, поэтому кричит жене через дорогу, чтобы шла быстрее. Дима встаёт последним, спрашивает, буду ли я, не дожидается ответа покупает две. Мы едим на ходу. Мороженое пахнет ванилью и алюминиевой ложечкой, которой нет, память подсовывает вкус вместе с посудой из другой жизни.
В пансион я возвращаюсь после девяти.
Фрау Кемпе смотрит телевизор в столовой. На экране двое мужчин обсуждают будущий урожай, но звук убран, этажом выше у квартирантки спит ребёнок. Недостающая простыня уже висит на своём месте, выстиранная второй раз для немецкого полного порядка. Зайделя нет – ушёл в управление сдавать акт по седьмому вагону.
Я поднимаюсь к себе, снимаю пиджак и ложусь, но сон не приходит.
Перед глазами стоит бланк с моей ложью. Не именно подпись – подпись чужая. Не печать – печать тоже не моя. Мои там четыре строчки технического текста, масса и цена. Этого вполне хватает, чтобы стать соучастником.
В восемьдесят третьем мне положили на стол акт по оборудованию, которого склад не видел. Начальник тогда не угрожал и не уговаривал. Сказал: «Все подписали, Ремез. Не изображай сейчас единственного честного тут человека. Не делай нам стыдно».
Я все равно не подписал. Представление на должность ушло другому, а я вечером пришёл домой злой, голодный и заранее готовый объяснять Люде, почему опять оказался самым умным.
Она ничего не спросила. Поставила передо мной дымящуюся картошку, села напротив в халате с оторванной пуговицей и выслушала. Потом сказала:
– Ну и правильно. Зато спокойно спишь по ночам.
Я тогда и правда хорошо спал.
Теперь я лежу в 1972 году, в чужом молодом теле, и слушаю, как по водостоку ползёт редкая дождевая капля. Я написал фальшивый счёт, чтобы пятьдесят тысяч марок дошли до человека, которому предстоит продать или не продать свой решающий голос. Сделал подобную подделку не по приказу. И даже не могу честно сказать себе, что спасаю Брандта, ведь до четверга остаётся два дня, а между деньгами и бюллетенем всё равно помещается целая человеческая жизнь.
– Зато спишь по ночам, – говорит Люда из памяти.
– Уже нет, – отвечаю я вслух. – Спится пока плохо, дорогая.