Страница 144 из 156
На фотокопии есть всё, чего не удалось бы правдоподобно придумать за один день. Штамп, номер, старая машинка и действовавший тогда договор. Не хватает только правильно заполненных строк.
Я заполняю поля немецкими печатными буквами. Двести сорок кассет. Цена за единицу двести восемь марок. Всего сорок девять тысяч девятьсот двадцать. Упаковка и передача документов ещё восемьдесят. К оплате ровно пятьдесят тысяч западных марок.
В строке получателя ставлю фирму Байера. В назначении пишу, что кассеты переданы как ремонтный остаток по старому соглашению. Дату беру из промежутка между второй накладной и возвратом. На бумаге товар делает ещё один круг и объясняет сумму, которую до этого объяснить было нечем.
Ковальчук читает через моё плечо.
– Пятьдесят тысяч слишком ровно получается.
– Поэтому упаковка стоит восемьдесят. В старом расчёте она стоила семьдесят шесть. Бухгалтер скорее поверит в изменённый тариф, чем в совпадение до марки.
– А проверяющий?
– Проверяющий запросит складскую карточку и вагонный лист. Только их вообще нет в наличии. Но запрос пойдёт через три конторы и две границы.
– До четверга успеют?
– Точно не успеют, если начнут спрашивать с Байера.
Последним остаётся поле технической приёмки. Под ним напечатана должность инженера и оставлено место для фамилии.
Я беру ручку Соболева. Ею утром подписал возврат настоящей партии. Чернила ложатся одинаково в обоих случаях.
Ковальчук отходит от стола и становится у окна. Он не торопит и не отворачивается демонстративно. За стеклом рабочие снова поднимают первомайское полотнище. Короткую верёвку заменили, теперь слово стоит ровно. Внизу женщина в синем халате держит лестницу, пока двое мужчин закрепляют угол. Никто не смотрит в наше окно.
Я подписываю «А. Соболев».
Бумага не меняется на вид. Четыре заполненные строки и подпись инженера. Восемьдесят марок упаковки, которой не было. Пятьдесят тысяч, предназначенные людям, чьих фамилий я не знаю.
– Сделайте фотокопию, – говорю я.
Ковальчук относит заполненный лист в копировальную комнату. На новой копии моя подпись, старый штамп и машинописная строка становятся одинаково серыми. Рабочий экземпляр он убирает в свою папку, вторую копию вкладывает в конверт.
К концу смены мостики опечатывают для возврата. Карл приносит мне копию акта и сообщает, что Берендт всё‑таки хотел сточить один образец. Пал Палыч остановил его до включения станка. У Карла впереди вечерняя смена и шкаф, который должен работать независимо от нашего берлинского поезда.
В представительство мы возвращаемся после четырех. В коридорах становится тише. Машинистки ушли, у дежурного горит настольная лампа, тётя Зина собирает в корзину пустые бутылки из‑под кефира. Возле кабинета Гурьева нас уже ждёт Рат.
Мы вместе заходим в кабинет, Гурьев нас тоже ждет, и плотно закрываем дверь
– Сделали? – Рат очень нетерпелив.
– На отлично, нашелся подходящий полностью документ, – радую его я.
Рат выдыхает. Не облегчённо – просто снова начинает дышать.
– Кому передадим? – спрашивает Гурьев.
– Вайсу. Он либо несёт Доктору, либо сам отвечает на это имя, – у Рата уже есть ответ.
– Телефон прослушивается, – говорит Ковальчук.
– Поэтому передадим достаточно, чтобы он начал проверять, и недостаточно, чтобы получил документ. Сам лист увидит наш человек в Бонне. Как случайно увидел три первых.
– Слишком много случайностей, – замечает Гурьев.
– Хорошая операция, товарищ полковник, – говорит Рат, – это когда все случайности заранее числятся по ведомости.
Звоним прямо из кабинета Ковальчука. Майор сам набирает номер и держит трубку, пока на том конце соединяют. Я сижу напротив, Рат – сбоку с блокнотом, Гурьев остаётся у окна. За стеной снова поднимают полотнище и теперь командуют: «Левой! Левой!» – хотя никто никуда не идёт.
Вайс отвечает не сразу.
– Андрей Николаевич, – говорит он. – Два звонка за выходные. Я начинаю подозревать, что вы скучаете по мне.
– По хорошей партии, – отвечаю я с намеком.
– Вчерашняя партия вас не удовлетворила?
– Вчера нам не хватило одной карты, – говорю я загадкой.
Пауза получается чуть длиннее обычной.
– Мы играли не в карты, – в голосе Вайса появился интерес.
– Байер играл. Он отдал три накладные, а четвёртую оставил себе.
Рат записывает время.
– Мне ничего не известно о накладных, – говорит Вайс.
– Тогда вам будет неинтересно название «Райнверк Хандельсгезельшафт», Кёльн‑Дойц.
На заднем плане у него играет радио. Диктор быстро говорит о футбольном матче, кто‑то в комнате убавляет звук.
– Продолжайте, – говорит Вайс, показывая, что ему очень интересно.
Я называю номер счёта, страховой полис и старую серию измерительных головок. Но не всё сразу, между цифрами оставляю ему место записывать.
– Вы видели документ? – спрашивает он.
– Видел край документа. Байер не любит отдавать четвёртую вещь, когда за первые три уже заплатили.
– Чем заплатили вы?
– Человеком на вокзале, – решаю я все свалить на вчерашнюю просьбу Байера.
– Не вашим человеком, – уточняет Вайс.
– Вчера там вообще было мало людей, принадлежавших самим себе, – соглашаюсь с ним я.
Вайс молчит. Радио за его спиной снова прибавляют, трибуны гудят, потом звук обрывается.
– Зачем вы сообщаете все это мне?
– Потому что Байер хочет, чтобы мы понесли бумаги Рату. Вы хотите, чтобы мы решили, что бумаги придумал Байер. Рат хочет понять, кто трогает его почту. Я хочу, чтобы до четверга ваши люди не подходили к Аникину, – довольно многословно объясняю я.
– Вы политически образованный инженер, – усмехается Вайс.
– Газеты лежат в каждом киоске, прочитать может любой грамотный человек, – не спорю с ним я.
– А если четвёртого счёта не существует?
– Тогда Кёльн назвал вам свою фирму моим голосом. Это тоже стоит хорошей проверки, – мне есть, что сказать в ответ, чтобы заинтересовать Вайса.
– Вы учитесь, Андрей Николаевич, – признает Вайс.
– Плохие учителя попались. Но я стараюсь.
Он тихо смеётся.
– До четверга, говорите?
– До четверга.
– А после?
– После посмотрим на результат, – это уже общие слова.
– Разумно. Берегите себя. И не доверяйте людям, которые продают вам серебро вдвое тяжелее настоящего, – говорит напоследок Вайс.
Он вешает трубку.
Ковальчук медленно опускает аппарат.