Страница 140 из 156
– В моей характеристике записано обратное. Поэтому берегу её от исправлений, – усмехается он.
– Четвёртый лист должен дать двенадцать двести, – решаю я.
Рат перестаёт улыбаться, Гурьев складывает газету.
– Именно столько, – подтверждает майор.
Он достаёт из папки тонкую справку на немецком. Четыре номера идут один за другим, возле последнего стоит сумма – 12 200 западных марок. Самой накладной нет.
– Деньги у вас уже были, – говорю я. – Бумаги нужны, чтобы объяснить, откуда они появились у боннской фирмы.
– Теперь полная картина, – отвечает Рат. – Один настоящий товар. Четыре продажи на бумаге. После расходов – пятьдесят тысяч чистыми. Деньги ведь не зарабатывали. Им просто сделали легальную биографию.
Я не начинаю с пятидесяти тысяч. Сначала кладу рядом запись Соболева и первую накладную. Объясняю разницу между мостиком и серебряной напайкой. Рат просит немецкое название детали, записывает его и сравнивает сокращения в двух документах.
– Оба допустимы? – спрашивает Гурьев.
– По отдельности да. В первом считают мостики, во втором напайки. Ошибка появляется, когда восемь напаек принимают за восемь мостиков и ещё раз умножают вес.
– Случайная?
– Первая могла быть случайной. Во второй к ней прибавили ровно пятьдесят тысяч марок. Третья возвращает товар по исходной цене. После всех платежей разница остаётся у посредника.
Ковальчук пишет на чистом листе три названия фирм и проводит между ними линии. Возле каждой ставит сумму. Гурьев берёт карандаш и вычёркивает названия.
– Без фирм.
Ковальчук переписывает только буквы. Теперь на бумаге остаётся простой треугольник, в котором пятьдесят тысяч не возвращаются к началу.
Рат смотрит на расчёт, тяжело вздыхает и закрывает папку с накладными.
Ковальчук стоит у двери, скрестив руки.
– И на что у вашей биографии такие расходы? – спрашивает он Рата.
Рат теперь смотрит на Гурьева, но полковник кивает.
– На конверт, – говорит Рат.
– Кому?
– Человеку, который в четверг войдёт в кабину для тайного голосования.
За стеной хором произносят название нашей страны. Потом Дима сбивается, полотнище падает, а Нина кричит, чтобы никто не наступал на последнюю букву.
Ковальчук медленно разжимает руки.
– Депутату бундестага?
– Это одна из наших касс, – говорит Рат.
В комнате становится тихо. За стеной машинистка начинает печатать. Машинка берёт несколько быстрых строк, останавливается на исправлении и снова продолжает.
Рат не смягчает ответ и не добавляет ведомство. Здесь присутствуют все, кому можно понять его без названия.
– Байер знает?
– О накладных знает. О назначении разницы, полагаю, нет. Его старым договором воспользовались потому, что он оставлял удобный след в торговом управлении и ещё действовал в банковских книгах.
– Пятьдесят тысяч за что?
– Возможному депутату, возможный конверт, возможное решение, – говорит Рат. – До кабины никто не покупает голос. Покупают обещание подумать без партийной дисциплины.
– Пятьдесят тысяч за размышление? – хмыкает Ковальчук.
– В Бонне вообще весьма дорогая мыслительная деятельность, – согласен Рат.
Гурьев кладёт газету на подоконник.
– Хватит слов. Мартин, сроки.
– Барцель внёс предложение вчера. Голосование в четверг. Пуллах знает, что вокруг кассы есть торговые бумаги. Кёльн знает три фирмы и четыре номера. Если четвёртая накладная попадёт к ним или в прессу до среды, наш человек испугается. Если не попадёт – решит сам.
– Сам, – повторил Ковальчук. – Это неплохо.
– Я не сказал, что тогда решение нам понравится, – вздыхает Рат.
Рат поворачивает карандаш в пальцах. В шахматном клубе он оставил тот же мой вопрос без ответа. Сейчас рядом сидят Гурьев и Ковальчук, дверь закрыта, а цифры уже сказали больше, чем он собирался сообщить мне неделю назад.
– В Бонне есть два человека из оппозиции, – говорит он. – Оба обещали поддержать Барцеля. Один согласен не участвовать в голосовании. Второй ещё требует подтверждения, что договорённость будет выполнена. Пятьдесят тысяч на этих листах являются одной из двух сумм.
– Депутатам? – спрашивает Ковальчук.
– Через людей, которым они доверяют.
– За воздержание?
– За отсутствие голоса в нужной колонке.
Гурьев отодвигает лист с треугольником.
– Называйте это прямо, Мартин.
Рат несколько секунд молчит.
– За подкуп, – произносит он.
Слово ничего не меняет в расчёте. Пятьдесят тысяч остаются пятьюдесятью тысячами, а за стеной Вера просит у кого‑то новую ленту для машинки.
Я уже знаю, какое решение понравилось истории. Двести сорок семь голосов за Барцеля при необходимых двухстах сорока девяти. Два голоса, которых оппозиция считала своими, все же не нашлись. Через годы один из них обрастёт признаниями, опровержениями и суммой в пятьдесят тысяч марок. Но в учебниках останется только результат. Здесь, на бухгалтерском столе, сейчас лежит его изнанка – серебряный контакт, три синие копии и лента арифмометра.
В моей первой жизни все это помещалось в одно маленькое примечание.
Ковальчук смотрит на меня. Он знает, что я понял назначение денег, но не может знать, откуда мне известен итог.
– Если кассу раскрыть? – спрашивает он.
– Барцель получает ещё один шанс, – говорит Рат. – Возможно, только шанс. Возможно, канцлерство. Восточные договоры зависают. В Берлине снова начинают считать пропуска, семьи и танковые полки.
– А если прикрыть?
– Мы становимся людьми, которые прикрыли подкуп.
Это говорит не Рат, так отвечаю я.
В комнате становится тихо. Даже за стеной перестают репетировать – видимо, спасают букву.
Гурьев снимает очки и протирает стёкла краем платка.
– Да, – говорит он. – Именно ими и становимся. Не борцами за мир, не спасителями договоров. Людьми, прикрывшими подкуп. Если вам нужно другое название, его придумают потом, уже в наградном отделе.
Рат смотрит на серебряный контакт. Впервые с нашей встречи в шахматном клубе он не пытается превратить неприятное знание в шутку.
– Я не знаю, что будет в кабине, – говорит он. – И не хочу знать заранее. Мне поручено довести возможность до четверга.
– Почему это должен делать Соболев? – спрашивает Ковальчук.
– Потому что четвёртой накладной у нас нет, – отвечает Рат. – А к следующему вечеру она должна появиться у Пуллаха.