Страница 141 из 156
– Барцелю нужны двести сорок девять, – говорю я.
Рат с интересом смотрит на меня, но не спорит.
– Да.
– У него уверены, что они есть.
– Поэтому голосование и внесли. Два человека обещали фракции одно, а нам другое.
– Вам они тоже могут солгать.
– Могут. Деньги не делают человека надёжным. Они только меняют цену следующей лжи, – согласен со мной майор.
Рат кладёт карандаш рядом с папкой.
Ковальчук снимает очки и кладёт их на лист. На переносице остаются красные следы.
– Кто ещё видел накладные?
– Люди Байера, человек из «Келлер и сын», мы. И западная служба, которая шла за чемоданом. Полного комплекта у неё, вероятно, нет. Но номера двух счетов могли снять раньше, когда копии уменьшали у «Келлера и сына».
– Пуллах близко? – спрашивает Гурьев.
– Ближе, чем вчера. Если они проверят ганноверского посредника, увидят остаток. Проверка может занять день, может неделю. Рассчитывать на неделю я не стану.
Гурьев проходит к столу и садится. Он не смотрит на меня, когда задаёт следующий вопрос.
– Что вы предлагаете?
Рат отвечает не сразу.
– До четверга не давать им выйти на посредника. После голосования кассу можно закрыть, людей вывести и передать всё, что потребуется для внутренней проверки.
– Вы предлагаете нам двое суток скрывать подкуп западногерманских депутатов.
– Я предлагаю не помогать Пуллаху раньше времени, – называет все то же самое Рат другими словами.
– Разница существует только в формулировке.
Рат принимает это коротким кивком.
Я смотрю на три накладные. Ещё утром они были задачей про товар, которого не существовало. Теперь на каждой лежит часть чужого бюллетеня.
– Если передать документы сейчас, – говорю я, – проверка выйдет на деньги до голосования.
– Возможно, – отвечает Рат.
– Если ничего не делать, Пуллах может выйти сам.
– Возможно, – повторяет он.
– А если дать ложный след, тогда мы прикроем кассу, – рассуждаю я.
– На два дня.
– И прикроем подкуп, – добавляю еще.
– На те же два дня.
Рат не спорит. От его спокойствия выбор не становится легче.
В моей прежней жизни голосование давно превратилось в фотографию табло и две недостающие единицы. Я знаю, что Барцель получит двести сорок семь голосов. Знаю поздние признания, слухи об уплаченных деньгах и споры о второй фамилии. Но никто из писавших об этом не сидел утром двадцать пятого апреля в кабинете с тремя накладными. В книге конец всегда стоит после причин и кажется неизбежным. Здесь причины ещё выбирают люди, поэтому конец не обязан повторять знакомую строку.
Если мы откроем кассу, у Барцеля могут появиться два голоса. Если спрячем, два депутата продадут решение, которое им доверили избиратели. Брандт останется у власти не потому, что убедил парламент, а потому, что чужая спецслужба заплатила за два пустых места. Восточные договоры получат ещё один шанс ценой, которую в газетах назвали бы их опровержением.
В восемьдесят третьем я отказался визировать одну бумагу и потом много лет считал тот отказ доказательством, что существует черта, за которой служба кончается. Тогда за моё решение заплатил я сам. Сейчас любой чистый поступок будет оплачен другими.
Гурьев ждёт. Он не предлагает мне правильного ответа.
– У Байера был старый договор на оборудование, снятое с производства, – говорю я. – Если появится четвёртая накладная, разница получит другое объяснение. Пуллах начнёт с него и с заводского архива. До четверга они не успеют проверить всю цепочку.
– Какое оборудование? – спрашивает Ковальчук.
– Контактные кассеты регуляторов вагонного освещения. Их перестали выпускать, но ремонтные партии ещё несколько лет ходили по складам. Номер позиции настоящий. Поставка будет ложной.
– Почему Байер?
– Его старый договор уже стоит в трёх документах. Если вставить другого, проверять будут обоих.
Рат открывает папку.
– Через Вайса можно дать Пуллаху номер и сумму. Он передаст, если решит, что это выводит их на Байера.
– А Байер? – спрашиваю я.
– Проведёт несколько неприятных разговоров. Возможно, потеряет договор. Задерживать его в Кёльне никто не станет без настоящей проверки.
– Вы этого достоверно не знаете? – спрашиваю я
– Не знаю.
Ответ остаётся между нами. Вчера Байер пересчитывал сдачу в ресторане и требовал убрать из счёта хлеб, которого не было. Сегодня я предлагаю вписать его в документ с товаром, которого тоже не было.
Гурьев кладёт обе ладони на стол.
– Приказа подделать накладную не будет.
Ковальчук поднимает голову.
– Товарищ полковник, тогда нам нужно принять другое решение.
– Решение о наблюдении и канале приму я. Если документ появится, за операцию и последствия отвечаю я. Но приказывать Соболеву поставить подпись под заведомой ложью не стану.
Он обращается ко мне.
– Вы можете отказаться. Объяснений не потребуется. Тогда эти три листа останутся у Рата, а мы зафиксируем, что в подделке не участвовали.
Гурьев откидывается на спинку стула и ждёт. Он не требует ответить сразу и не подсказывает, каким должен быть ответ.
– Если подпишу, когда раскроем настоящие накладные? – подумав, спрашиваю я.
– В субботу, – отвечает Рат. – Раньше, если голосование закончится и люди будут выведены.
Четыре дня. Не меньшее зло вообще, только меньшее на четыре дня. Я не знаю, останется ли оно меньшим к субботе. Не знаю даже, приведёт ли ложная накладная к тому исходу, который помню. Я выбираю короткую отсрочку и договоры, потому что цена их срыва мне известна лучше, чем цена этой бумаги. Этого недостаточно для уверенности, но достаточно для решения.
– Почему это должен делать Соболев? – спрашивает Ковальчук.
– Потому что четвёртой накладной у нас нет. Написать ее правильно может только определенный человек, инженер, сам лично работавший с накладными, – отвечает Рат. – А к вечеру она должна появиться у Пуллаха.