Страница 139 из 156
– Это вещественное доказательство, – весьма смущенно заявляет он.
– Я тоже так думаю, – приходится мне сделать серьезное лицо.
Во дворе недостающая простыня находится на яблоне. Ветер старательно перебрасывает её через забор, теперь она висит между голыми ветками, белая и торжественная, как парламентский флаг. Фрау Кемпе зовёт горничную, Зайдель – дворника, а мы с Ковальчуком уходим прежде, чем нас включают в спасательную операцию для простыни.
Дрезден входит в первый по‑настоящему тёплый рабочий день. На остановках теснятся люди с портфелями и жестяными банками для завтрака, к школьным воротам катят велосипеды, из открытого окна булочной тянет корицей. Молочник собирает у подъезда пустые бутылки, две девочки в синих галстуках бегут, потому что сильно опаздывают и всё равно останавливаются погладить чужую таксу. Через дорогу от кирхи рабочие закрепляют над улицей красное полотнище к Первому мая, здесь колокола и лозунг сосуществуют без всякого смущения, каждый на своей недосягаемой высоте.
В машине я спрашиваю:
– Сколько?
– Что сколько? – не понимает Ковальчук.
– Не сходится.
– Тридцать семь тысяч восемьсот марок по трём листам.
Значит, ночью я ошибся на двести. Для памяти после двух жизней это было бы простительно, для правильной кассы – нет.
– А должно?
– Рат утверждает, что пятьдесят тысяч.
– Значит, не хватает четвёртой накладной, делаю я понятный вывод.
Ковальчук смотрит на меня.
– Байер разве говорил про четыре?
– Говорил. Копий запросили четыре. Нам отдал три, – уверен я.
– Вот за это Гурьев вас и любит, – вдруг вздыхает Ковальчук. – За внимательность.
– Он ни разу такого не говорил, – возражаю я.
– Поэтому я и беспокоюсь.
В представительстве рабочий день начинается с подготовки к Первому мая. В актовом зале репетируют колонну, Аникин и Дима растягивают красное полотнище, машинистка Нина прикалывает к нему бумажные буквы, а тётя Зина руководит всеми сразу из дверей буфета. Фамилия одного члена Политбюро не помещается на отведённой ширине, поэтому Нина предлагает уменьшить буквы. Тётя Зина считает, что уменьшать руководство перед праздником политически неграмотно.
В комнате учёта Одинцов спорит с Бортником.
Одинцов жив, здоров и с утра недоволен. Чёрные нарукавники закрывают манжеты, на столе лежат командировочные удостоверения, железнодорожный справочник и недоеденный бутерброд с колбасой из нашего буфета. Пал Палыч требует оформить ему поездку в Лейпциг на среду, ведь жена начальника снабжения убедила мужа принять условия Байера, но теперь требуется срочно подписать протокол.
– Вы вчера говорили, что решите по телефону, – напоминает Одинцов.
– Вчера был разговор с женой. Сегодня муж созрел лично, – отвечает Пал Палыч.
– Заявка на гостиницу подаётся за трое суток.
– Я ночевать не собираюсь, – удивляется Бортник.
– Тогда зачем суточные?
– Алексей Сергеевич, человек без суточных в чужом городе теряет свое высокое государственное достоинство, – весомо говорит Пал Палыч.
– Государственное достоинство оплачивается по фактическому времени пребывания, – спорит тот.
Одинцов видит нас, прикрывает ладонью бумаги и кивает. Обычный аппаратчик в обычный вторник защищает казённые шесть марок от человека, который умеет выпросить десять и отчитаться за восемь. На столе у него тикают маленькие дорожные часы в кожаном футляре. На запястьях часов нет.
– Андрей Николаевич, – радуется Бортник. – Подтвердите, что без инженера торговать контактами нельзя.
– Нельзя, – согласен я.
– Вот. Пишите сразу двоих, – это он уже Одинцову.
– Я подтвердил только торговлю, а ваши не суточные, – замечаю я.
– Вы все сегодня сговорились, – показно сердится Бортник.
Ковальчук берёт меня за локоть и уводит, пока государственное достоинство не распространяется на нас.
У дежурного лежат ночные телеграммы, в коридоре пахнет мокрой шерстью и свежей копировальной краской. Вера несёт пачку бумаги к машинисткам, придерживая подбородком верхний лист. Увидев Ковальчука, она останавливается.
– Василий Тимофеевич, на немецком экземпляре вчерашнего приложения нет времени передачи.
– Поставьте по журналу.
– В журнале девятнадцать десять, у дежурного девятнадцать двенадцать.
Ковальчук забирает верхний лист, пишет оба времени и поясняет разницу двумя словами. Вера читает, кивает и уходит. Спор о двух минутах займёт в папке одну строку и останется там дольше многих людей, которые его вели.
Рат ждёт нас в маленькой бухгалтерии на втором этаже. В будни здесь считают командировочные и зарплату, а сегодня на столе стоит механическая «Аскота», лежат три накладные и один серебряный контакт из байеровского ящичка. Гурьев сидит у окна, листает утреннюю газету и, кажется, вообще не участвует в процессе. Присутствие полковника всегда начинается именно с этого впечатления.
Рат в той же светлой рубашке, что вчера, только с закатанными рукавами. Галстук лежит на подоконнике рядом с пустой бутылкой минеральной. Перед ним тянется лента цифр.
– Ваша промышленность, – говорит он вместо приветствия, – слишком честная. Четыре контакта ставит, восемь оплачивает, а потом ещё жалуется на дефицит серебра.
Я беру образец. Медная основа, две серебряные напайки, маркировка производителя на ребре. Комплект состоит из пары таких мостиков – четыре рабочие поверхности. В накладной значится восемь.
– Кто считал реальную цену?
– Я, – говорит Рат.
– Тогда сначала проверим её, – решаю я.
Он без обиды подвигает мне каталог, карандаш и ленту «Аскоты».
Считать приходится долго. В документах Байера ложь распределена весьма тонко. Количество ящиков совпадает, номера партий идут последовательно, железнодорожный тариф настоящий. Лишнее прячется не в одной большой цифре, а в десятке маленьких: удвоенный вес серебра, повторная страховка, доплата за ручную притирку, которой контакты этого типа не требуют, погрузка и выгрузка, еще складские расходы в городе, где товар не лежит ни дня. Каждая строка по отдельности может сойти за ошибку или жадность. Вместе они работают, как хорошо собранный насос.
Я вычитаю реальную стоимость металла, производство, перевозку и нормальную торговую прибыль, потом нажимаю клавишу. «Аскота» сердито звякает и выдаёт итог.
Тридцать семь тысяч восемьсот.
– Значит, вы умеете считать, – говорю я Рату.