Страница 107 из 156
– Это выпало из кармана того человека, – говорит он. – Который стрелял. Там, где собака порвала ему одежду. Я не трогал страницы, только поднял за край. Рабочие могли наступить.
Ковальчук не берёт книжку рукой. Просит чистый лист бумаги в конторе, сторож сам опускает находку внутрь. На оборванном уголке обложки висит серая нитка от комбинезона. Между страницами темнеет узкая полоса крови.
– Вашу фамилию запишут, – говорю я сторожу.
– Мою не обязательно.
– Фрау Шольц считает иначе.
Он впервые за всё утро улыбается, но тут же вспоминает о собаке.
– Лотту тоже запишите. Она служебная, только удостоверения нет.
– Запишем обоих, – обещает Ковальчук.
– Очень хорошо, что мы для него более знакомые люди, поэтому забытую книжку он отдал нам. Хотя должен был Лоренцу, – шепчет мне майор. – Возможно, она окажется ценным источником. Когда возьмут Крамера, его книжка поможет нам его расколоть.
– Вряд ли МГБ отдаст его нам, – сомневаюсь я.
– Допросить дадут, – уверен Ковальчук. – При них же, конечно.
Сторож надевает кепку и возвращается во двор. Основной результат сейчас, ради которого мы заняли окно над аптекой и держали под землёй вооружённых людей, приносит человек, ещё вчера решавший шахматную задачу у кирпичного штабеля. Вообще осознанно не участвовавший в подготовке операции, но рывок его собаки дал нам что‑то серьезное.
«Так иногда случается в самых продуманных и подготовленных операциях», – вспоминаю я прошлое.
Книжку упаковывают еще серьезнее и увозят отдельно в представительство. Наш фотограф снимет там обложку, обрыв ткани и кровь между страницами. В свидетельской строке расписываюсь не я, а человек, поднявший её с земли. Рядом с его полным именем следователь по настоянию сторожа записывает кличку собаки.
До двух часов стройка живёт одновременно как место преступления и незаконченный дом. Следователь по очереди занимает контору, прачечную и пустую квартиру. Водитель измерительной машины требует новый путевой лист, потому что старый испачкан кровью, электрик ждёт разрешения включить линию, фрау Шольц уходит только после записи о повреждённой плитке.
Тело Клауса увезли раньше. На месте остались контуры от пролитого чая и тела, еще свёрнутая койка. Папиросную бумагу собирают пинцетом по листу. Один кусок пристал к ножке ящика. На нём нет текста, только кровь и отпечаток края папки.
К половине третьего из районного управления МГБ приходят ответы. Бланк и печать настоящие, но бланк числился в транспортном отделе, а печать вчера сорок минут лежала без дежурного. Запасной ключ остаётся под целой пломбой, значит, Крамер заранее снял копию с оригинала. Старый план коллектора пропал совсем из транспортной конторы. Дежурная только теперь связывает его с человеком, подробно расспрашивавшим по телефону о белом поле за кирпичной кладкой.
По отдельности всё подобное выглядит мелкой служебной небрежностью. Вместе настоящий бланк, печать, план, профиль ключа и фамилия водителя провели Крамера через нашу охрану лучше любого поддельного удостоверения.
Видна очень серьезная работа солидной конторы, которая заранее просчитывает все мелочи и варианты.
Гурьев принимает наш доклад по аппарату из строительной конторы. Приходится рисковать, но доложиться необходимо, не должны еще слушать саму контору. Ковальчук сообщает ему факты без порядка, в котором мы их пережили. Время нападения, двое раненых, один погибший, утрата документов, приметы машины. Только закончив, называет имя Биндера.
– Соболев рядом? – спрашивает полковник.
Ковальчук передаёт мне трубку.
– Я слушаю.
– Фамилию Крамера Биндер подтвердил сам? – интересует полковника.
– Видел его в коридоре у Инге. Биндер назвал фамилию до того, как потерял сознание.
– Вторую фразу слышали?
– Про ложную копию? Слышал. Она найдена в распределительной.
– Кто разрешил звонок Эльзе? Жене брата Биндера?
– Я.
– Один разрешили? – голос полковника становится очень холодным.
– Клаус наотрез отказался идти дальше в убежище без звонка. Я решил, что безопаснее дать ему сказать одну фразу при мне, чем ждать, пока он попробует выбраться из‑под прачечной сам, чтобы уже тогда звонить очень долго, – отвечаю я.
На линии слышно, как полковник закрывает дверь кабинета.
– Что услышала Эльза?
– Его голос. Девочка назвала имя, подошедшая к телефону Эльза сказала, что к ней приходили двое с удостоверениями и спрашивали о заводской аварии. Потом я оборвал связь.
– Почему это не вошло в первый доклад?
– Вошло. В приложении ко второму перемещению Биндера, – поясняю я.
– Я спрашиваю не про бумагу. Почему вы не связали звонок с поиском убежища?
У окна конторы стоит пустой стул. На спинке висит рабочий халат, в кармане торчит половина булочки. Человек, которому он принадлежит, уже третий час даёт показания во дворе.
– Потому что считал – им известно только то, что Клаус жив. Район звонка они могли установить, но от района до камеры под прачечной оставалось слишком много объектов.
– Им хватило пяти дней, – напоминает мне Гурьев.
– Да, – признаю я, не напоминая сам, что просил вывезти Биндера из‑под прачечной еще вчера.
Гурьев молчит. Я жду сурового выговора, но он спрашивает о состоянии раненых постов. Того сотрудника, что Крамер ударил у коллектора, уже увезли в больницу. Второй все еще остаётся на стройке, пуля не задела кость, пока обошелся перевязкой.
– Вернётесь в представительство вместе с Ковальчуком, – говорит полковник. – До этого никаких самостоятельных разговоров с Одинцовым, Вайсом и людьми транспортной конторы. Причинная связь ещё не фамилия виновного.
– Понял.
– У Соболева лицо в крови, – докладывает ему Ковальчук. – Отскочил кусок плитки после выстрела.
– Тогда смойте кровь с лица. В здании представительства сегодня приём кооператоров, им не нужны наши объяснения по данному поводу.
Трубка переходит к Ковальчуку. Полковник даёт ему распоряжения по границе и больницам. Майор записывает, не перебивая. Никакого приказа немедленно арестовать Вайса не звучит. Мы знаем, что он открыл нам Инге и создал окно, но знание, полученное за карточным столом, всё ещё не годится для правильного немецкого протокола.