Страница 11 из 86
Я взяла маленькую банку с мазью от металла. Дорогую. Почти пустую. В Медном Броде она нужна была редко, потому что серое железо здесь не покупали открыто: слишком много старых запретов, слишком много дурных историй. Но возчики привозили разное. Я держала банку на случай, если кто-нибудь опять решит, что закон существует только для тех, кто не может заплатить за его нарушение.
— Будет щипать, — предупредила я.
Он стиснул зубы.
— Можно?
Очень медленно он кивнул.
Я нанесла мазь кончиком деревянной палочки, не пальцами. Тивен выгнулся от боли, но не вскрикнул. Рута вошла как раз в этот момент с миской и застыла на пороге.
— Найра.
— Все под контролем.
Это была не совсем правда, но достаточная для комнаты, где ребенок и так едва держался.
Мазь впиталась быстро. Слишком быстро. Значит, металл сидел глубже, чем кожа. Ошейник не просто держал его. Он работал. Подавлял огонь. Рвал память. Возможно, боль тоже делал послушной, чтобы ребенок не мог сопротивляться.
Я положила палочку в отдельную чашку для грязного инструмента.
— Тивен, посмотри на меня.
Он открыл глаза.
В них был мутный жар. И янтарь.
Не яркий, как у Эррена. У Эррена огонь смотрел прямо, тяжело, как пламя за темным стеклом. У мальчика он был слабым, рассыпанным по радужке мелкими искрами. Но я помнила эти глаза.
Младенец у колыбели смотрел так же, когда еще не умел фокусировать взгляд и все равно почему-то успокаивался, если я говорила рядом с ним низко и ровно.
— Ты помнишь меня? — спросила я.
Слишком рано. Не надо было. Вопрос вырвался сам.
Тивен нахмурился. Боль сменилась усилием. Он пытался достать что-то изнутри себя, из места, где серое железо годами перемешивало память с тьмой.
— Жар, — прошептал он.
— Что?
— Руки... теплые.
Я не сразу смогла ответить.
Рута отвернулась к полке с чашками и слишком громко поставила миску.
— Похлебка остывает, — сказала она хрипло.
Я сглотнула.
— Да. Мои руки были теплыми.
Тивен смотрел на меня еще несколько мгновений. Потом лицо его смялось от усталости. Он не заплакал. Просто отвернулся, будто воспоминание оказалось слишком тяжелым.
Я помогла ему сесть. Рута подала похлебку: жидкую, без крупных кусков, с размоченным хлебом. Тивен взял ложку правой рукой, но пальцы дрожали так сильно, что половина пролилась на одеяло. Он испуганно замер.
Не из-за еды.
Из-за ожидания наказания.
Я взяла тряпку и вытерла одеяло.
— Ничего.
Он не верил.
— Ничего, — повторила я. — Можешь пролить всю миску. У Руты большая кастрюля и плохой характер, она переживет.
— Я не переживу, если ты будешь обещать мою похлебку направо и налево, — буркнула Рута.
Тивен посмотрел на нее.
Рута грозно нахмурилась.
— Ешь.
Он съел четыре ложки. Потом еще две. Потом рука опустилась, глаза начали закрываться.
— Хватит, — сказала я. — Остальное позже.
Когда я потянулась забрать миску, он схватил ее обеими руками.
— Не надо.
— Я не забираю еду. Поставлю рядом.
Он не отпускал.
Рута хотела что-то сказать, но я покачала головой.
Я принесла маленькую деревянную полку, поставила ее возле стола и переложила туда миску, хлеб и кружку с водой.
— Видишь? Все рядом. Твое.
Слово “твое” он понял. Его плечи чуть опустились.
Я помогла ему лечь. Он позволил накрыть себя одеялом, но, когда я попыталась убрать обломок чешуи из его ладони, пальцы снова сомкнулись мертвой хваткой.
— Оставляю, — сказала я. — Держи.
Он втянул руку под одеяло.
Только тогда я разглядела чешую внимательнее. Черная, с янтарной прожилкой. По форме не детская. Не выпавшая сама. Край был неровный, как будто ее вырвали или срезали в спешке.
Чешуя взрослого дракона.
Драугара.
У меня перед глазами на миг встал Эррен в дверях детской: серое лицо, янтарный взгляд, рука на обугленной колыбели. Тогда я думала, что этот образ будет болеть всегда одинаково. Оказалось, боль умеет стареть. Она становится тише, глубже и опаснее, потому что перестаешь ждать, где она ударит.
— Его отец узнает, — сказала Рута негромко.
Мы стояли у прилавка, пока Тивен дремал на столе под одеялом. Я держала в руках грязные ножницы и почему-то не могла заставить себя положить их в чашку.
— Если уже не знает.
— Ты думаешь, люди, которые его держали, сообщили Эррену?
— Я думаю, люди, которые пять лет прятали ребенка от драконьего рода, не стали бы выпускать его одного под дождь просто так.
Рута скрестила руки на груди.
— Может, сбежал.
— Может.
— Может, их стало меньше. Может, кто-то помог.
— Может.
— Ты говоришь “может” таким голосом, что мне хочется спрятать ножи.
Я наконец положила ножницы.
— Спрячь лучше Ярса. Если ночью начнется шум, он полезет смотреть.
— Уже спрятала. Сидит у печи, чистит лук одной рукой и строит из себя мученика.
— Хорошо.
Рута посмотрела на мальчика.
— Это правда он?
Вопрос висел между нами с той самой минуты, как я увидела метку.
Я подошла к столу, осторожно отодвинула край одеяла у груди Тивена и показала Руте знак полностью. Черное крыло. Янтарная точка. Три луча.
Она не знала драконьих родовых меток так, как знала я. Но даже человек с нижней улицы слышал о главных знаках Черного Кряжа.
Рута тихо выругалась.
— Значит, тот ребенок не погиб.
— Нет.
— И тебя выгнали за живого ребенка.
— Меня выгнали за ложь, которую было удобно считать правдой.
— Найра...
— Не надо.
Она замолчала.
Я поправила одеяло на мальчике.
— Сейчас важно другое. У него жар, следы серого железа, поврежденный огонь и, возможно, провалы памяти. Если за ним придут те, кто его держал, они не станут долго разговаривать.
— Зови городскую стражу.
Я посмотрела на нее.
Рута поморщилась.
— Да, сама слышу, как глупо сказала.
Городская стража в Медном Броде состояла из людей, которые хорошо умели разгонять пьяные драки и плохо — спорить с теми, кто приезжал на дорогих конях с печатями сильных домов. Если к моей двери придут люди Черного Кряжа, стража сначала снимет шапки, потом спросит, чем помочь.
— Остана надо найти, — сказала Рута.
— Позже. Не сейчас. Лишние шаги привлекут внимание.
— А если внимание уже здесь?
Ответить я не успела.
Тивен резко сел.