Страница 10 из 86
Глава 2. Мальчик под прилавком
Тивен сказал это так, будто не просил.
Проверял.
Осталось ли в мире хоть одно взрослое слово, которое не обманет.
Я стояла над ним с ножницами в руке, мокрая рубаха расползалась под лезвием, а на столе рядом темнела маленькая лужица грязной воды. Рута за моей спиной не двигалась. Даже дышать стала тише, хотя обычно умела шуметь одним присутствием.
— Не отдавай, — повторил мальчик.
Голос был хриплый, почти без детского звука. Так говорят после долгого крика или после долгого молчания. Иногда после второго бывает хуже.
Я отложила ножницы.
— Не отдам, пока не пойму, кому и зачем тебя хотят забрать.
Он моргнул.
Ответ ему не понравился. Дети, которых ломали взрослые, не любили честные оговорки. Им нужны были клятвы. Простые, крепкие, навсегда. Только я знала цену словам, сказанным слишком быстро.
Поэтому добавила:
— И серым не отдам.
Его пальцы разжались на мгновение. Обломок черной чешуи остался зажатым в ладони, но уже не резал кожу так глубоко.
Рута поставила на стол чашу с теплой водой.
— Что надо?
— Закрой заднюю дверь. Нижний засов, крючок и медную скобу. Потом принеси детскую рубаху Ярса, если он еще не успел вырасти из нее окончательно.
— Он из всего вырос, кроме дурной головы.
— Значит, рубаха подойдет.
Рута ушла без лишних вопросов. За это я ценила ее больше, чем за похлебку, слухи и способность одним взглядом заставить пьяного возчика вспомнить, где его сапоги. В плохие минуты рядом нужен человек, который сначала делает нужное, а потом уже спрашивает.
Я смочила чистую тряпку в воде и показала мальчику.
— Я уберу грязь. Будет неприятно. Больно — скажешь.
Он смотрел на тряпку, как на нож.
— Скажешь, — повторила я. — Не надо терпеть молча.
Его губы дрогнули. Не улыбка. Что-то меньше. Горькая привычка не верить.
Я начала с лица.
Грязь сходила слоями. Под ней кожа оказалась бледной, почти прозрачной от истощения. У виска темнел синяк. На скуле старая царапина уже затянулась тонкой коркой. Нижняя губа была разбита, но не сильно. Плохо было другое: жар под кожей шел неровно, волнами. Не обычная горячка. Родовой огонь, загнанный внутрь, как зверь в тесную клетку.
Тивен не плакал.
Только иногда задерживал дыхание.
Когда я коснулась шеи, он дернулся всем телом.
— Не там.
Я остановилась.
— Хорошо. Не там.
Он смотрел на меня недоверчиво, будто ждал, что я все равно продолжу. Я убрала руку и занялась плечом. Мокрая ткань липла к ребрам. Ребра выступали слишком резко. На коже виднелись следы от ремней, старые ожоги и свежие царапины. Некоторые раны были от бегства: ветки, камень, падение. Другие — нет.
Другие оставляли люди, которые не спешили.
Внутри у меня стало тихо и холодно.
Такое состояние я знала. Оно приходило, когда злость уже не мешала рукам. Когда можно было резать ткань, считать дыхание, проверять пульс и не думать о том, как именно взрослый человек держал ребенка, чтобы на шее осталась такая полоса.
— Пить будешь? — спросила я.
Тивен не ответил.
Я взяла деревянную ложку, зачерпнула воду с медом и поднесла к его губам. Не влила. Просто подождала.
Он смотрел на ложку.
Потом на меня.
Потом снова на ложку.
Наконец приоткрыл рот.
Первый глоток дался ему трудно. Второй легче. На третьем он закашлялся, и в груди у него хрипнуло так, что я сразу положила ладонь ему на спину, не подумав.
Он вздрогнул.
Я отняла руку.
— Извини.
Странное слово для целительницы. Больные обычно не ждут извинений за помощь. Но этот мальчик ждал удара от каждого движения, и если я хотела, чтобы он остался жив до утра, мне нужно было заново научить его простым вещам: рука может поддержать, дверь может закрыться для защиты, взрослый может спросить.
Сложнее всего люди верят как раз в простое.
Рута вернулась с рубахой, шерстяным одеялом и лицом, по которому было понятно: она уже успела посмотреть на улицу, оценить дождь, пустой переулок и собственные шансы раскроить кому-нибудь голову сковородой.
— Задняя закрыта, — сказала она. — Ярс ворчит, что ему холодно без рубахи.
— Дай ему мою старую шаль.
— Ту, зеленую?
— Ту, которая с дырой.
— Значит, зеленую.
Рута положила вещи на край стола и посмотрела на мальчика. Не жалостливо. Жалость дети считывают быстро и ненавидят почти так же сильно, как угрозы. Рута смотрела сердито. На мир, не на него.
— Есть хочешь? — спросила она.
Тивен чуть втянул голову в плечи.
— Рута, — тихо сказала я.
— Что? Я не собираюсь его есть. Я спрашиваю, ест ли он.
— Мягче.
Она фыркнула, но голос понизила.
— У меня есть похлебка. Теплая. Не кислая. И хлеб, который не успел украсть Остан. Хочешь?
Мальчик едва заметно кивнул.
— Вот и договорились, — сказала Рута. — Найра тебя чинит, я кормлю. Если кто придет забрать, сначала пройдет мимо меня.
Он посмотрел на нее так, будто не понял последней фразы.
Я поняла.
И на миг почти пожалела тех, кто попробует пройти.
Когда Рута ушла за едой, я снова взялась за шейный след.
— Мне надо посмотреть, — сказала я. — Только посмотреть. Не трогать, если не позволишь.
Тивен закрыл глаза.
Это не было согласием. Но и отказом не было. Иногда в лечении приходится идти по самому тонкому краю.
Я осторожно отогнула ворот.
След от ошейника оказался глубоким. Кожа вокруг воспалена, местами стерта до сырого красного мяса. По краю шла темная линия, не грязь и не кровь. След металла. Того самого, который подавлял огонь и заставлял память путаться, как нитки в старой корзине.
Серое железо.
Я знала его запах.
Пять лет назад такой же запах держался на обугленном лоскуте из колыбели.
Пять лет я хранила этот лоскут под половицей и думала, что однажды он станет уликой. Потом перестала думать каждый день. Потом научилась делать вид, что живу не вокруг этой маленькой черной тряпки.
А теперь передо мной лежал ребенок с таким же холодным металлическим следом на шее.
— Кто надел это? — спросила я.
Тивен не открыл глаз.
— Серые.
— Люди в сером?
Он молчал.
— Мужчины? Женщины?
Пауза.
— Все.
Одно слово, но в нем было больше ответа, чем хотелось услышать.