Страница 9 из 86
Он застыл.
Рута сзади тихо выругалась. Очень тихо, почти беззвучно.
Я сняла с плеча шаль. Положила на землю, ближе к нему, но не вплотную.
— Возьми. Холодно.
Мальчик смотрел на шаль долго. Потом, не выпуская чешую, вытянул другую руку. Пальцы дрожали. Он схватил край ткани и резко притянул к себе, будто боялся, что я передумаю.
— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.
Он завернулся неловко, одной рукой. Под воротом рубахи снова мелькнула темная полоса на шее.
И ниже.
На груди.
Я увидела край знака.
Не весь. Только часть: изломанная линия, похожая на крыло, и маленькая точка в центре, где у прямых наследников Драугаров горела первая искра родового огня.
Нет.
Память иногда обманывает. Особенно память, которую пять лет держишь за горло, чтобы не завыла.
Я медленно вдохнула.
— Рута, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси теплую воду. Мед. И чистую рубаху. Маленькую.
— Сейчас.
Ее шаги удалились быстро.
Мальчик снова напрягся.
— Она принесет воду, — объяснила я. — Не людей.
Он смотрел на меня снизу вверх.
И вдруг шепнул:
— Не серых.
Голос был хриплый, сорванный, как сухая нитка.
Я не пошевелилась.
— Не серых, — повторила я. — Обещаю.
Он качнулся.
На этот раз я все же протянула руки.
— Можно?
Он не ответил. Но и не отшатнулся.
Я коснулась его плеча через шаль. Тело было ледяным снаружи и горячим внутри — неправильный жар, спрятанный глубоко, у самой груди. Мальчик был легче, чем должен был. Слишком легкий для шести лет. Или семи. Я подняла его осторожно, и он зажал обломок чешуи между нами так крепко, что острый край впился ему в ладонь.
— Не забираю, — сказала я. — Держи.
Он закрыл глаза.
Не потерял сознание. Просто больше не мог смотреть.
Я вынесла его из переулка.
Рута стояла у двери с лампой, и лицо у нее было такое, каким оно становилось только рядом с детьми, которых взрослые успели сломать раньше болезни.
— Внутрь, — сказала она.
Я поднялась на крыльцо.
Пороговая печать под доской стала горячей.
Не от угрозы.
От узнавания крови.
Я едва не остановилась, но мальчик в моих руках вздрогнул и тихо, почти беззвучно, заскулил от холода.
Я переступила порог.
В лавке огонь в жаровне вспыхнул сам от притока воздуха из открытой двери — обычное дело, если ветер попадает под правильным углом. Только пламя на миг стало темно-янтарным по краям.
Как в Черном Кряже.
Я положила мальчика на стол, где утром лечила Рида, и начала разрезать мокрую рубаху.
— Рута, воду сюда. Дверь закрой. Верхний засов оставь.
— Почему?
Я не ответила сразу.
Ткань разошлась под ножницами.
На груди мальчика, под грязью, ссадинами и следами старых ожогов, была родовая метка.
Черное крыло. Янтарная точка в центре. Три тонких луча к ребрам.
Метка прямого наследника Драугаров.
Рута увидела и медленно поставила чашу на край стола.
— Найра...
Я смотрела на знак, пока старый пепел в памяти поднимался так густо, что стало трудно дышать.
Пять лет назад за этого ребенка меня изгнали.
Пять лет назад его объявили мертвым.
Пять лет назад Эррен Драугар посмотрел на меня в детской и выбрал ложь, потому что она дала его горю имя.
Мальчик на столе открыл глаза.
Серо-янтарные. Мутные от жара. Невозможные.
— Тивен, — сказала я.
Он вздрогнул так, будто имя ударило его.
А потом прошептал:
— Не отдавай.