Страница 12 из 86
Не проснулся постепенно. Не открыл глаза сонно. Он взлетел на локтях, будто его дернули за невидимую цепь, и с ужасом посмотрел на дверь.
— Тише, — я шагнула к нему. — Ты в лавке.
Он не слышал.
Вцепился в одеяло, оглядел стол, полки, окно, Руту, меня. Понял, что лежит высоко, на открытом месте, и соскользнул со стола так быстро, что я едва успела подхватить его под плечо.
— Не держи! — Он сорвался на тонкий, рваный крик. — Не держи!
Я отпустила сразу.
Он упал на колени, ударился, но боли будто не заметил. Метнулся под прилавок, в самую темную нишу, где я держала пустые ящики и мешок с чистой ветошью.
Рута шагнула вперед.
Я остановила ее рукой.
Под прилавком зашуршало. Потом стало тихо.
— Тивен, — сказала я.
В ответ только дыхание. Частое, мелкое.
Я опустилась на пол перед прилавком. Холодные доски неприятно ударили в колени.
— Никто тебя не вытаскивает.
Он молчал.
— Слышишь? Никто. Хочешь быть там — будь там.
Рута смотрела на меня так, будто я спятила.
Но я видела слишком много детей после боли, чтобы перепутать упрямство и попытку найти место, где спина закрыта хотя бы с двух сторон. Стол был для лечения. Прилавок — для выживания.
Я вытащила из-под прилавка два пустых ящика, оставив ему больше места, и придвинула ближе одеяло. Не вплотную. Рядом.
— Вот. Тепло будет, если возьмешь.
Через несколько мгновений из темноты показалась рука. Тонкая, грязная, со ссадинами на костяшках. Пальцы схватили одеяло и втянули внутрь.
— Еду тоже? — спросила я.
Тишина.
Я поставила миску на пол.
— Рядом.
Рука забрала хлеб, не миску.
Рута медленно выдохнула.
— Я пойду к себе, — сказала она. — Но дверь между кухней и твоим задним двором оставлю открытой. Крикнешь — прибегу.
— Возьми тяжелую сковороду.
— Я уже взяла.
Конечно, взяла.
Она ушла через заднюю комнату, а я осталась на полу у прилавка.
В лавке было тихо. Жаровня потрескивала, дождь бил по ставням, где-то наверху скреблась мышь. Под прилавком ребенок грыз хлеб маленькими осторожными кусками, как зверек, который все еще не верит, что пищу не отнимут.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, четверть часа. Может, больше.
Потом из темноты раздалось:
— Ты была там.
Я не сразу поняла.
— Где?
— В комнате.
Сердце ударило больно, но голос я удержала ровным.
— В детской?
Молчание.
— Да, — сказала я. — Я пришла, когда тебя уже не было.
— Пахло гарью.
— Да.
— Ты кричала.
Я закрыла глаза.
Я не помнила, что кричала. Помнила, как говорила “проверьте карниз”, как стражник держал мой локоть, как за окном был слабый скрежет. Но, наверное, я кричала. Человек редко помнит свой голос в ночи, когда у него отнимают право быть услышанным.
— Кричала, — признала я.
— Серый сказал, ты плохая.
— Серые много лгали.
— Все взрослые лгут.
— Нет.
Ответ вышел слишком быстрым.
Он затих под прилавком.
Я поправила рукав, на котором засохла вода с его волос.
— Не все, — сказала я уже спокойнее. — Но слишком многие.
— Он тоже?
Я знала, кого он имеет в виду. Не спросила “кто”. Не стала делать вид, что не понимаю.
— Твой отец?
Под прилавком стало тихо до звона.
— Я не знаю, что он тебе говорил, — сказала я. — Но пять лет назад он думал, что ты погиб.
— Не пришел.
Два слова.
Таких тяжелых, что никакая взрослая вина не могла бы поднять их без надрыва.
Я не стала защищать Эррена.
Не имела права.
— Не пришел, — повторила я.
Тивен долго молчал.
Потом спросил:
— Придет теперь?
Я посмотрела на дверь.
На верхний засов, который все еще был не опущен. На медную пластину у порога. На тонкую линию защитной печати, вырезанную под темным деревом.
— Да, — сказала я. — Думаю, придет.
— Ты отдашь?
— Нет.
Это слово он заслужил без оговорок.
Под прилавком снова послышалось дыхание. Уже не такое рваное.
— А если он дракон?
— Тогда ему придется научиться стучать.
Я услышала слабый звук. Почти не смех. Скорее выдох, который на мгновение забыл быть страхом.
И тут в дверь ударили.
Не постучали.
Ударили кулаком так, что колокольчик над входом дернулся и жалобно звякнул.
Тивен под прилавком мгновенно перестал дышать.
Я поднялась медленно. Не бросилась к двери, не схватила нож, не крикнула Руту. Сначала взяла с полки медную пластину и положила ее на прилавок, прямо над защитной линией. Потом поставила рядом лампу, чтобы свет падал мне на лицо, а тому, кто снаружи, мешал видеть глубину лавки.
Второй удар был сильнее.
— Открывай, целительница.
Мужской голос. Низкий. Чужой.
Я подошла к двери, но остановилась в шаге от порога.
— Больных ночью не пугают. Кто вы?
За дверью кто-то тихо рассмеялся.
— Те, кто забирает свое.
Под прилавком Тивен беззвучно всхлипнул.
Я положила ладонь на стену у двери, туда, где под штукатуркой проходила медная нить печати. Не просила ее помочь. Не ждала ответа. Просто замкнула круг теплом собственной руки.
— В моей лавке нет вашего.
— Есть мальчишка. Больной. Опасный. Сбежал от присмотра.
— Имя?
Пауза.
Снаружи дождь шумел по крыше, и на этом шуме хорошо было слышно, как второй человек переступил с ноги на ногу. Металл звякнул под плащом.
— Он не отзывается на имя, — сказал первый.
— У каждого ребенка есть имя.
— Не у каждого.
У меня внутри все стало на место.
Серые.
— Тогда забирайте своих безымянных в другом месте, — сказала я. — Здесь такого нет.
В щель под дверью скользнула тонкая полоска металла.
Серое железо.
Пороговая печать вспыхнула без света, жаром. Металл на полу зашипел, как мокрая кочерга в углях. За дверью кто-то выругался. Я прижала ладонь к медной нити сильнее. Кожа обожглась, но круг удержался.
— Не советую, — сказала я. — Лечебное место не любит железо у порога.
— Ты не понимаешь, во что лезешь.
— Зато вы, похоже, понимаете. Поэтому пришли ночью.
Снаружи стало тихо.
Потом первый голос произнес уже иначе. Без насмешки.
— Найра Тарн.
Имя ударило хуже кулака.
Под прилавком ребенок зажал рот ладонью, но я услышала.
Я не отступила от двери.