Страница 72 из 121
Она тоже озирается по сторонам. Я стою к ней спиной, сканируя парк под окном. Что она там возится? Помочь ей? Я оборачиваюсь и вижу, как она подходит к последней коробке, что стоит на входе. На книжной полке, где почти ничего не осталось, вижу вдруг стоящий одиноко-сиротливо ее дневник. Вряд ли все написанное там – ложь. Но что угодно можно перечеркнуть одним махом, а потом... по накатанной уже. Одно за другим, звено на звено. Вот она и перечеркнула жирной такой чертой. Так что дневник ее более неактуален, да мне и неприятно, что он здесь. Его присутствие меня напрягает.
Она хочет уходить, но я окликаю ее:
– Ты забыла, – и протягиваю ей дневник.
Она берет. Она близко от меня, ее рука почти касается моей. И я – твою ж мать – я вдруг чувствую его... чувствую желание прикоснуться к ней. У нее дрожат руки. А у меня в кармане колется опять. Может, избавиться от него здесь и сейчас… но… вон, как дрожат ее руки. Если промажешь, не попадешь, куда надо – лажа-то какая…
Тут я опять вижу его.
Голубой цвет.
Синий цвет.
Я не знаю, откуда появляется эта вспышка в моем мозгу. Вспыхивает, и, едва окутав ее в нежный ореол, сразу исчезает. Да ни хрена не ореол, просто на ней голубой свитер, теплый, из ангоры.
Голубой цвет.
Как достал он уже, оказывается. Ведь сколько лет точит он меня уже. Впервые – тогда, в Wheel увидел сияние вокруг нее. По пьяне.
Какой холодный, противный цвет. И с чего я только решил, что он нежный. Тогда, в Wheel все тоже кончилось отстоем… Какое же это было знамение. Знамение тебе на всю жизнь, а ты тогда так ничего и не понял. Голубой цвет обжег тебя, обжег своим холодным пламенем, а теперь он тебя выжег.
Нет. Ни хрена не выжег.
Смеюсь вдруг, спокойно так. А она приходит в ужас от моего смеха.
- Помнишь, тогда… я говорил тебе, что Длинный
заткнулся
?
Сразу понимает: – Да, помню...
- Это я его заткнул.
- Ты?
- Да, я, - киваю, улыбаюсь почти ласково. - По морде ему дал.
Она поражена, взволнована, будто до нее вдруг доходит что-то. Да что бы там ни было, это не играет уже никакой роли. Все дело прошлое, все не то. Совсем другое.
Прежде чем она может что-либо сказать, я ее опережаю:
– Да, заткнул его. Зря только… Не надо было…
Страйк. Она подкашивается, словно вот-вот упадет, вместе с «не надо было» она словно получает под дых. Видимо, это второе отделение экзекуции, которого я не планировал. Но, как говорится, если не планировать, то обязательно получится.
Теперь я не чувствую ничего, а лишь наблюдаю, как она молча разворачивается и медленно уходит, тихонько закрыв за собой дверь.
Вон она идет. Я смотрю вниз во двор и мне ее хорошо видно. Она уходит, не видя уже меня, не заботясь о том, вижу ли ее я. И я вижу, как у нее по щеке ползет одна скупая слеза, а на лице – горесть, растерянность, шок, будто умер кто-то. Да, это похороны. Добро пожаловать. Похорони ты своих, а я своих похоронил уже.
Она ушла. Я сам прогнал ее. Это было мое решение, и от того, что осуществил его так, как хотел, мне хорошо. Я чувствую странное удовлетворение – я спокоен, и мне кажется, я справедливо и в достаточной мере наказал ее.
Вечером после хоум офиса и тренировки я обнаруживаю, что вполне в состоянии найти в себе силы переночевать теперь в спальне, в которой, как я потом только замечаю, не хватает чего-то. Я смело ложусь спать, только спустя некоторое время понимая, чего. Нет синего света, синего освещения. Синюю рекламу не включили. Я даже вылезаю из кровати, куда по своему обыкновению лег голиком, и выглядываю из окна. Тогда и обнаруживаю, что ее убрали совсем. Видимо, разрешение было дано на время, и срок его истек.
***
-
«Пицы улетают в тепые кая...», - малышка в ярко-оранжевой курточке и розовой шапочке с помпонами семенит ножками по обе стороны беговела. Она говорит по-детски громко, используя голосок на полную мощь. Не особо он у нее высокий, но гортанный и резковатый.
- Да, зайка, - идут через оголенный парк. Темнеет. - А с деревьев облетают последние листья. Недавно они были желтыми, красными, оранжевыми, потом высохли и потемнели, а теперь...
- А типель они сасем голые! – возмущенно заключает маленькая, захлебываясь эмоциями.
- Мама, а когда каникулы? – пацан, уехавший совсем далеко на своем пацанячьем девятнадцатидюймовом МТБ (его напрягает, что его младшая сестренка вечно тащится позади черепашьим шагом), стреляет обратно и с надеждой вглядывается в глаза матери.
- Скоро, сынок. Через месяц.
- У-у-у-у... – стонет-рычит он.
- Ну, зато уже скоро будет Николаус.
- Да-а-а, но когда-а-а это еще будет.
- Скоро, сынок. Через недельку, шестого декабря. Мама уже отнесла ваши с ... (не слышно имени) носочки в садик и в продленку.
- Носочки?! – восторженно кричит пацан.
- Ну да, кождому по носочку. Тебе - со снеговичком, ей – с лосенком. Он же должен положить вам туда подарки.
- Мама, а то он пинисет? – тянет малышка.
- Этого я не могу сказать. Это же он принесет. Это сюрприз.
- Мама, а Николауса на самом деле не...
- Ч-ш-ш! – мать заговорщически улыбается, грозит пацану: - Все-то ты знаешь!
- Мне Хамид сказал! И Паскаль тоже так гово...
- Мало ли, что там говорят твой Хамид... и Паскаль... - потом добавляет тихонько: - Сынок, не надо говорить нашей маленькой...
- ...нашему маленькому кактусику! – добродушно хохочет тот.
- Давайте споем! – предлагает мать воодушевленно, и они поют песенку про Николауса, известную любому ребенку с ясельного возраста. Голосу матери, невысокому, но звонкому и мелодичному, вторит голос пацана, уже попадающий во все ноты, даже самые высокие, а малышка тоже пытается им подпевать; как и у матери, у мелких нет акцента:
Будем
же
веселы
и
бодры
, Lasst uns fro-o-oh und munter sein
И будем же радоваться от всего сердца.
Und uns recht von Herzen freun‘
Весело
,
весело
,
тра
-
ля
-
ля
-
ля
-
ля
, Lus-tig, lus-tig, tralalalala,
Скоро Николаусов вечер придет,
Bald
ist
Nikolausabend
da
,
Скоро Николаусов вечер придет.
Bald
ist
Nikolausabend
da
.
Темно-серые ноябрьские сумерки поспешно сгущающиеся над ними, и в этих сумерках их голоса звучат нестройным хором.
- Так, останаваливаемся, смотрим направо, налево, ждем, пока машина остановится, - машина останавливается на пешеходном.