Страница 73 из 121
- Пасибо, масына! – благодарит малышка. Они переходят через дорогу.
Пацан опять угнал вперед, а у него из-под колес разлетаются сухие листья. Его худосочный пацанячий зад почти не садится на седло, он ездит «стоя». Атмосфера над всем этим погребальная, типичная для конца ноября. Почему только мне никогда не показывают их лиц.
- А у них тоже уже ук‘гашено-о-о, - хнычет он, показывая на дом, один единственный в округе увешанный электрогирляндами, уставленнный фигурками спешащего по крыше на санях Николауса и оленят, пасущихся в палисаднике.
- И мы тоже украсим, - утешает его мать.
Малышка бодро семенит ему вслед, заботливо подталкиваемая матерью. Они поравнялись с невысоким зданием, на котором крупными буквами написано
EVANGELISCHES
GEMEINDEZENTRUM
, Цетр евангилеческой общины. Белые стены его мутно мерцают в сгущающейся мгле, а внешний вид ничем не напоминает о грядущем празднике. Только на углу его, том, что выходит на улицу, висит большая электрическая рождественская звезда. И хоть уличные фонари горят гораздо ярче - ее желтый матовый свет даже среди них далеко виден настоящим путеводом.
- Мама, сто это за пицька? – маленькая останавливается возле газона, показывая на дохлую черноватую пичугу в пожухшей траве. – Цего она там лезыт, мама?
- Она умерла, зайка.
- Пацему?
- Наверное, заболела. Наверное, была старенькая, вот и умерла.
- Мама, а ты не стаинькая, мама.
- Нет, зайка. Мама у вас еще молодая.
- Мама, - подключается пацан (ему скучно ждать на одном месте, приходится гонять взад-вперед, пока малая топает вслед за ним): – А ты же не ум‘гешь, мама? – он картавит букву «р» на местный манер.
- Все мы когда-нибудь умрем, сынок. Все люди стареют и умирают. Я умру не скоро. Когда уже и вы будете старыми.
- Мамочка, - шепчет он потрясенно, - я не хочу, чтоб ты уми‘гала.
- Я тоже не хочу, сынок. Но если никто не будет умирать, на Земле для людей не останется места. Ведь нас так много. И рождаются все новые и новые люди.
- Детки?
- Детки.
Последние их слова я слышу, уже не видя их. Я вновь над ними летаю, уже головы их не больше точки. Но прежде чем с глаз моих совсем убирают эти точки, я еще раз слышу голос пацана:
- Мама, а что будет с нами, когда мы ум‘гем?
'гем-‘гем?.. 'гем?.. – вторит ему картавое эхо.
Потом на место им окончательно приходит пронзительная светлая яркость, в которой нет уже ничего. Только отдаленным гулом – „
Bald
ist
Nikolausabend
da
,
bald
ist
Nikolausabend
da
...» - плавают-носятся по стемневшей атмосфере обрывки их пения, то вопрошая-подскакивая вверх на первой, то опускаясь-отвечая на повторной строчке.
***
Я не скучаю. Я занят более важными делами. А эти более важные дела – не суть перебирание воспоминаний из совместной жизни с ней, это уж точно. Прошедшей, короткой сравнительно - но не моя в том вина.
Вот только физиологию пока никто не отменял. А жаль. Как было бы круто просто отключить это гребаное влечение, эти стояки вхолостую – особенно по утрам. Но слишком много мы с ней всякого переделали. Слишком много всего было, чтобы вот так вот, на сто восемьдесят – и совсем ничего вдруг.
Пытаюсь практиковать былую тактику – ложиться в постель в полуовощном от впахивания и – когда получается - тренировок состоянии. Чисто механически порой срабатывает и у меня не встает. И мне не докучают вредные мысли. А в остальном сплю я нормально. На диван переходить не тянет. Вот только не знаю, с какого перепугу мне снятся сны про ее детей. Привыкаю забывать их на следующее утро и не задумываться над ними. Привыкаю жить один и не задумываться над своей ситуацией. Сильно выручает работа и тот факт, что я часто в разъездах.
Мы мало тусовались с ней. «Блестящий мир юридических фирм», - как назвал однажды в своей статье Стар Лекс эту сферу деятельности, мою, ее – суть не что иное, как большой колхоз, где, правда, каждый сам за себя, но все друг о друге все равно всё знают. Особенно, кто - с кем. Нет, мы с ней не были столь сиятельными «иллюстрами», чтобы нашими отношениями особо интересовались – я слишком скучен, а она на слишком незначительной позиции. Поэтому неприятных вопросов типа: «Ну, как там Оксана? А... вы больше не... прости... не знал/не знала», - фактически не было.
Другое дело – свои. Родители, там, Тоха. У него с Ренаткой по ходу все более, чем нормально. Я искренне рад за него. Пока в нечастых телефонных разговорах с ним удавалось как-то обходить этот неугодный мне вопрос о моей теперешней ситуации, но уверен, он уже в курсе. Просто ждет, чтобы я первым начал говорить на эту тему. Пусть ждет. Отец с матерью – другое дело. К счастью, я не звоню им каждый день и не обсуждаю с ними все. Однако, они тоже могли узнать.
Как бы то ни было, рано или поздно придется открыть им, что их сын в очередной раз накосячил – именно так они решат, потому что успели привыкнуть к
ней
. И если так будет, то я не буду их в этом разуверять – я же не баба какая-нибудь, чтобы п...деть и выворачиваться наизнанку. Так что они проглотят эту наверняка горькую для них пилюлю, но потом смирятся – и все на этом.
Я так и не спросил, где она теперь живет, да и не собираюсь этого делать. По дороге на работу мы с ней не встречаемся. Она прекрасно знает мой график, и ей ничего не стоит выбираться на работу раньше или позже.
А сегодня вернулся из очередной деловой поездки и видел ее на главном. Мой ICE, интерсити-экспресс, опоздал аж на сорок минут. Народу валом даже в первом классе. Между работой то и дело сваливаешь из купе - отвечать на звонки в тамбуре. Наконец, вылезаю под одним из гигантских цилиндрических вокзальных сводов из стекла. Вылез я изрядно помятым и в дрянном настроении, и мне сразу же резко ударил в ноздри тошнотворный в своей сладости запах жареного миндаля, который теперь в предрождественское время продают уже возле путей. Но когда вышел на перрон и на противоположной платформе увидел ее, как-то сразу успокоился.
Да, это была она. Ссутулившаяся, на ногах вместо туфель сапоги по случаю зимы. На лице – ее коронный взгляд: в пол. На плечах ноут и сумочка. Идет, вернее, тащится к поезду. Ей тяжело? Вроде не с чего. Тогда отчего это у меня сразу инстинктивно возникает желание, нет, потребность подбежать и помочь ей. Не сказать, чтоб раньше я был с ней таким галантным. Она в очках. В первый раз вижу ее в очках где-то вне дома.