Страница 71 из 121
Я видел ее не той, какой она была на самом деле. Я любил ее, выдуманную. Столько лет я любил не того человека. Злым огнем жгли меня досада и ярость от того, сколько лет по ее милости пришлось прожить в тумане, как недоразвитому. Душу выливать заставила, бл...ть. Перед кем распалялся, дурак. А ведь были, были сигналы за последнее время. Как упорно я их игнорировал. Как упорно давал ей себя облапошить, снова и снова. А она – это не она совсем. Та, что есть, не заслуживает моей любви. А значит, позабыть ее не составит труда, я же прагматик. Только побыстрей бы.
Поскорей бы похороны. Поскорей бы успокоиться. Если есть покойник, его надо хоронить, как можно скорее. Надо дать ему успокоиться. Нельзя держать его так, среди живых.
Я обижен. Мне сделали больно. Я не хочу терпеть. Не хочу страдать. И я не буду страдать. Она не сломит меня. Я выкарабкаюсь. Я стану сильнее. Я уже стал сильнее. Я стану еще сильнее, только... надо развязаться. Мне надо покончить со всем этим. Да, она достала. Я устал от этого, устал от этих потрясений, этих переживаний. Пусть катится. Пусть. Сука.
Суббота. Яркий, солнечный день, ничем не предвещающий катастрофу. А ее и не будет. Наоборот, все будет зае...ись, потому что я наконец вздохну спокойно. Я так решил.
- Придешь сегодня? – спрашиваю ее без вступления, когда она берет телефон после первого же гудка. Ждала звонка. Что затаила дыхание? Чего ждешь, сучка? Что назад позову?
Не жду ее ответа, а сам ей спокойно, даже бодро так: - До четырех. А то у меня дела.
Я тебе помогу, если надо будет
.
Вот тебе. Вот. Что, выдохнула? Или нет еще? А мне как дышать? А придешь – получишь еще.
Вернувшись из Люксембурга, я не лазил по шкафам. Теперь заглядываю для проформы, надо же посмотреть. Да, кажется, она заходила на неделе, брала кое-какие свои вещи, шмотье. Я ведь даже не знаю, какая она ушла тогда, неделю назад. Не помню, чтобы собирала чемодан. Вернее, я не смотрел. Не видел, не слышал ничего. И я не знаю, где она сейчас живет, думаю внезапно. И МНЕ ПОХЕРУ, рычу сам себе с внезапным остервенением. Живи, где хочешь. Теперь это уже не мое дело.
Так, а ну спокойно. Она сейчас придет, и ты, мать твою, должен быть с ней спокойным. Пусть тебя лучше разорвет, но это после. Чтоб без косяков, понял? Она четко и однозначно должна усечь, что – все, на хрен. Что ты – мужик, а она... дрянь. Поэтому сейчас тебе надо взять себя в руки, е...ать-копать. Так, бухни чего-нибудь. Есть. Порядок. Что, получше? Вроде.
В мою дверь звонят еще снизу. Я открываю и входную, и в квартиру, а сам ухожу на балкон. Так будет лучше и спокойнее. Да я и так уже спокоен. У меня было что-то, джин, кажется, я принял стаканчик на грудь и теперь нормалек. Стою на балконе и спрашиваю у ноября, куда он свалил, какого хрена на улице это солнечное безобразие, почему так орут воробьи в голых, серых, страшных ветках каштана. Почему туда-сюда снуют эти пушистые твари-белки, на которых она так любила смотреть.
Твою мать, при чем тут опять она. Хотя я же спокоен. Да? Тогда почему прячусь здесь, как проклятый, пока она – я же слышу – ходит взад-вперед по моей квартире? Как будто это
мне
должно быть стыдно.
И еще... посмотреть на нее хочется. Что, предполагается, что я не скучал? Ну и что, даже если скучал. Этим местом скучал. Все по инерции. Это все пройдет.
Подумаешь, посмотрю немного, понаблюдаю, как она собирается. Захожу в комнату – да вот она, снует туда-сюда, ссутулившись, лицом в пол. Услышала, что я зашел, увидела боковым зрением, но в глаза-то все равно не посмотрит. Она и не смотрит. Да она спокойна, то есть, в маске. Собирает себе свое барахло.
Я не могу. Сначала я просто бросаю на нее взгляды, но теперь... теперь это становится забавным. Я наблюдаю за ней неотрывно, мои губы кривятся в усмешке. Что, в руках себя держишь? А вот посмотрим, насколько тебя хватит. Посмотрим. Я-то под допингом, а ты? Думаю, нет. Я машинально улыбаюсь, и тут до меня доходит, что я...
радуюсь
ей. Рад ее видеть. Да быть не может, бл...ть. Нет, может. Это рефлекс. Это гребаный рефлекс. Атавизм. Раньше я не знал себя, но теперь знаю, что когда вижу ее, какой бы то ни было, заболеваю. Заболеваю этим радостным осклабом. Только теперь я уже большой и знаю, что это пройдет. Должно пройти. Я об этом позабочусь. У меня гребаная миссия – не потерять себя. И я справлюсь. Она меня еще узнает.
И вот я спокойненько подхожу к ней и начинаю помогать ей, как обещал. Да-а-а, это то, что надо. Ее передергивает, а я именно этого хотел. В конце концов, почему я один должен мучиться. Да, особенно с книгами надо помочь, а то будут стоять здесь, на хрен мне нужны. Это глюк какой-то, но мне хорошо. Мне впервые реально хорошо с того прошедшего воскресенья. А ей – не очень. Кто бы мог подумать, что я буду этому радоваться – но я радуюсь. Я складываю ее вещи в какие-то коробки, таскаю их в ее машину. Она тоже таскает.
Мне показалось или она только что дрогнула? Что, она дрожит? Снял, сдернул с нее маску, а? Да, вроде. Но когда понимаю это, то не легче становится, а хуже. Если я, ну, скажем, приболел немного, то она – на всю голову же, блин. Она же не прекратит, она будет продолжать этот глюк, пока не доковыряет на хрен все свои пожитки.
Ну сколько ты еще хочешь, давай, забери на хрен все, вынеси стены. Спальню вообще можешь вырвать и всю с собой унести, мне в ней все равно – никак. Да и я тоже хорош. Я будто наказываю ее, и я буду наказывать ее дальше.
Как звенит воздух. Как весело мы управляемся с ней. То есть, это я веселюсь. Ей по ходу не до веселья. При каждом движении она словно скорчивается от боли. Эта сцена сейчас на грани истерии, сумасшествия. Я всегда любил мучить ее, только сейчас она действительно заслужила. Колется. Колется, когда тыкаюсь в него пальцем. А что, наверняка ей будет больнее, если рассказать ей о том,
что
я собирался сделать.
Однако, эта бездарная комедия начинает меня напрягать. Ожесточаюсь. Кажется, она все собрала? Клавинову здесь оставит? Чтоб я играл? Я ж не умею. Пусть оставляет, мне по барабану. Только бы поскорей.