Страница 86 из 96
- Француз к тому же! – шутливо-возмущенно врубаю на своей конопатой роже: «Не по-о-онял...». - Безобразница!
- Француженка. По-русски было бы правильнее назвать ее Бертой, - она почему-то не прекращает лыбиться. – А с ней – Мари. Мари Бракемон.
- Ого! - у меня вообще-то прилив нежности и тоски по ней, хотя она все еще – вот она, передо мной. Ненавижу прощания и эти последние мгновения перед разлукой, какой бы короткой она ни обещала быть. А десять дней – это жизнь целая. Тут адвентом пахнет. Отголоски его являются мне приступом головокружения, хватают меня за шкиряк своими костлявыми пальцами. Мне надо срочно разогнать эту муть, и я пытаюсь схватить Оксанку, как бы ухватиться за реальность, но она уворачивается от моих попыток.
– Да, это резко меняет дело – ты, а с тобой еще две француженки – вечерок обещает стать интересным, - она хмурится с шутливым негодованием, а я продолжаю ее подкалывать.
– А что, пожалуй, рвану пораньше и постараюсь присоединиться к вам, после сходим куда-нить вчетвером, - она бросается на меня с кулаками, а я хватаю ее за руки. – Ну-ну, сама раззадорила. Хотя мне ты, помнится, признавалась, что тебя больше заводит групповуха в стиле «Мальчики толпой имеют училку прямо на парте в классе», - она отчаянно, но безрезультатно пытается вырваться, затем так же тщетно пытается укусить меня за нос. А я отпускаю ее, типа, прозрев: - Постой-постой, так твой Штраух (партнер, начальник ее) - что, Тоталь притаранил? Чего по выходным француженок развлекаешь?
- Да не-е-е-ет, - смеется она. – Там еще будут Мэри Кэссетт и Эва Гонзалес.
- Да ты не дрейфь, мне-то сказать можешь! – мы уже давно рассказываем друг другу всё про свои проекты. Знало бы начальство. – Неужели, джойнт венчер? Совместное?
- Э-э-э-э-х ты-ы-ы-ы, - тянет она со смехом. – «Джойнт венчер»! «С автоба-а-азы»… - кажется, это цитата из фильма, но я переспрашиваю на всякий случай:
- Так они с Фау Вэ? (
Фольксваген
) Из Мексики, что ли? Или из Чаттануги?
- Избранные картины четырех художниц эпохи Импрессионизма, - цедит она, закатив глаза, очевидно, отчаявшись на мой счет, - Берт Мориссо, Мари Бракемон, Эва Гонзалес и Мэри Кэссетт. В Пернхайме выставляются.
- Фу ты, пронесло, слава богу, - прикалываюсь, на что она опять бросается на меня с кулаками. Цепко хватаю ее за попку и поднимаю к себе: - Но буду скучать, конечно.
Так.
Она сидит в моих руках, а я целую ее в первое попавшееся место – шею, потом ныряю под майку, быстро хватаю ртом за соски, втягиваю их губами с мокрым, смачным наслаждением. Здороваюсь с грудками, но вынужден сразу и попрощаться, поэтому выныриваю и вторгаюсь в ее рот. Несмотря на возню и ее сопротивления - «Ты чего… в аэропорт опоздаешь…» - по ее пыхтению и помутневшим глазам безошибочно определяю степень проснувшейся в ней похоти. Заваливаю ее на кровать и, заламывая ей руки одной и приспустив трусики другой рукой – так, блин, еще бы кто ширинку помог расстегнуть… а, фигня, справлюсь… готово… четко, метко и быстро вставляю ей, с наслаждением отмечая попутно, какая она там мокрая, возбудилась с полпинка, вот уже откинулась назад и выгнулась мне навстречу. Имею ее – по-другому не назовешь – бурно и довольно грубо, но к моему удивлению, она кончает и кончает быстро, со стоном, как-то жалобно глядя мне в глаза. Ух ты. Так быстро не бывало пока. Я – следом за ней, пока она еще дрожит в моих руках, утыкаясь головой мне в грудь. Времени-то вообще нет, опаздываю реально, так что растянуть в этот раз все равно не получилось бы. На электричку опоздал, придется добираться до аэропорта на такси.
Еду, как в тумане, глядя в стекло, ничего перед собой не видя. Перед глазами - она, только что кончившая, разметавшаяся передо мной, шумно дышащая. Понимая, что мне пора, и я через полминуты уйду, она вдруг как-то уцепилась за меня, а я поднял ее на руки и понес с собой до двери. Но потом пришлось поставить ее на пол.
Выходя, вместо каких-то слов прощания, смачно целовал ее прямо в дверях, она не отошла еще от оргазма, цеплялась за меня руками, покусывала мои губы – черт, мы же только что трахались - и я отчаянно тискал ее. Вставил руку у нее между ног – словно в озеро вошел, вызвав очередной стон. Потом она вся согнулась и кончила еще раз, от моей руки только. Прижалась лбом к моей груди, а я склонил над ней голову. И у меня стояк опять, пока гляжу на нее и чувствую пульсирование у нее внутри.
Милая. Родная моя, какая же ты все-таки моя, моя только. Подержись за меня еще – но мне пора. Я сейчас оторву тебя от себя. Вот так. Отрываю (отрываю и вправду, легонько так). Главное - не дать ей опомниться. Штурмую лестничную площадку, провожая глазами ее взгляд, ее глазюки, вперившиеся в меня, ничего еще не понимающие и обдолбанные мной. Лифт на ремонте сейчас. Запечатлев где-то там, внутри себя ее образ, повисший в дверном косяке, мчусь вниз по лестнице без единого слова прощания. Вот этого я и хотел. Пусть запомнит все это, запечатлит меня в себе, пока не вернусь. Пусть соком изойдет вся в ожидании меня. Я ж уже в гребаном такси подыхаю, а мы только обогнули Японский сад. И я опять жестко, отчаянно хочу ее. И знаю, что и она там, в нашей квартире, сейчас не находит себе места, хочет меня. Как мне выдержать все это до следующих выходных? А если затянется дольше? Сдохну. Как пес.
По возвращении из Мальмё я – овощ. Работа днем еще отвлекала, сидели допоздна, еще и по вечерам иногда. Но потом… Где ты, а? Перезванивался с ней, она болтала со мной, лежа в кровати, приспустив с голого плечика бретельку маечки, глядя на меня томными, большими, глубокими глазами без линз. Вот коза. А потом что хочешь, то и делай.
Да, холодно тут у них, на этом их севере. У нас-то потеплее будет. Она вообще переживала, когда я уезжал, мол, тут климат такой суровый, а я – в костюмах своих и шерстяных пальто, а сам переболел недавно. И как бы рецидива не случилось.
- Ниче, не случится… - бурчал я, пока во мне все так и пело от радости. От заботы ее. Но поехал все-таки в куртке-«внедорожнике». Тем и спасся, по ходу. Вообще особо и не зависал на улице, кроме пробежек по выходным. Тяжело бегать, когда холодно, зато здоровье, конечно.