Страница 84 из 96
Казалось бы, собственно, все – чего же еще? Но что-то мне порой, едва заметно, напоминало о себе, не давало покоя. Как будто
убедил
я ее, что ли. Уговорил. Поэтому иногда, сам с собой наедине, на очень далеком едине, где-то в подвалах своего сознания видел
его
на воображаемой стенке. Такой Мене Текель для бедных, который едва мелькал своими перегоравшими лампочками. Гаденький, гнилой вопросик. Вопросительный знак.
И тогда вопросик этот переодически начинал доставать меня, шепелявил мне, изогнув свою змеиную головку: «Так ты допер все-таки, почему она согласилась быть с тобой? Что ей от тебя нужно, раз у нее был Стэн? Что, прямо нет его уже совсем? И ты в это поверил? Да, сама пришла к тебе, но почему ломалась так долго? Почему вообще ушла? Была ли искренней с тобой?»
Вопросик этот исправно заглушался орудийными залпами из пушек, а заряжала их моя общая эйфория. Они громогласно вещали, что мол, дебил, что ли. Успокойся уже. Радуйся, ведь теперь вы вместе и все – зашибись. И я радовался. И забывал о вопросике.
Да, я давно уже знал, что люблю ее. И ждал. И ждал. Не слов, нет. Что скажет первой – дождешься от нее, как же. Просто сдвига. Проявления – чувств, что ли? В чем они вообще проявляются? Да признаться, я и сам не знал. Может, чтоб проявляла заботу, ласкалась почаще. Фу ты, черт – как объяснить?
Чувства. Мы же с ней их не мусолили. Мы просто были вместе, вместе спали, занимались любовью, ели, пили, гуляли, принимали душ, делили обеденные перерывы, крутили педали, занимались спортом – всякими его видами, читали друг другу, бегали на ее выставки да в театры, купаясь в собственном радостном, приподнятом таком настроении. Нам было хорошо вместе. Всегда.
Естественно, я всегда первым начинал к ней приставать, а она принимала мои приставания со смехом, довольным таким и радостным. Или просто с улыбкой. И никогда не лезла первая. Однажды я в шутку наехал на нее, что она со мной неласкова – это в смысле, я всегда делал первый шаг к близости. А если бы не делал (чего не случалось), то она бы не стала настаивать. Или, боже упаси, говорить о своих нуждах, ну там, что ей нравится или чего ей, может быть, не хватает. Казалось бы, мы жили вместе уже некоторое время и говорить друг с другом любим. Но нет – навязываться, вот за что бы она посчитала подобное. И такое было несовместимо с ее гордостью, мол, если она для меня что-нибудь значит, тогда должен сам допереть, что ей надо. Это я потом понял.
Она у меня девочка – как бы это сказать? Робкая, закомплексованная, что ли. Да-да. Ей всегда нравилось, чтобы ее добивались, это я помнил еще с незапамятных времен и мне это ничего не стоило – наоборот, заводило. Тем более, что если она в шутку отталкивала меня, то сладостная борьба ее, если вообще имела место быть, бывала весьма непродолжительной.
Нет, ей бы в голову не пришло первой начать – ну, скажем, раздевать меня. Да даже целовать первой. Будто она от этого лицо потеряет, опозорится как-то. В душе я смеялся над ней, над этой ее старомодностью, но и мужиком себя с ней чувствовал, чего греха таить. И я упоминал, кажется, что, говоря о хореографии, в постели она по большому счету бывала пассивной, допускала, впускала, принимала. И чувствовала. И выражала эти чувства так, что... твою мать. И мне хватало ее восприимчивости, вот это уж не то слово.
А вопросик? Да что там – вопросик. Радужная атмосфера наших отношений уменьшила вопросик да размеров бактериального головастика, пока он не стал совсем прозрачным и не растворился с пшиком.
***
Мне нравится моя работа. Нравится составлять сложные кредитные соглашения для ТНБ или – реже – каких-нибудь крупных корпоративных должников этих самых ТНБ. И меня особо не напрягает, что для этого приходится помимо самого составления договоров делать еще кучу всякой ерундовой работы типа бессмысленных ТельКо, справок, доверенностей, беготни за клиентами или их партнерами, ответов на глупые вопросы, расспросы и переспросы. Хоть они все и разбираются в своем деле, иногда в случае какой-то особо сложной и надуманной сделки, которая является таковой по милости налоговых хитросплетений, возникают дополнительные вопросы в моделях финансирования. Нам для этих вопросов предлагается придумать разумное решение, а протом разжевать его клиентам – ведь для них-то все всегда должно выглядеть просто. Кроме того, иногда при всем их профессионализме и банкам приходится подтирать задницы, как в детсаду, когда они где-то облажаются.
Всю эту неблагодарную работу, если она не имеет прямого отношения к ведению переговоров или решению сложных юридических вопросов, в ломы делать Канненбеккеру или другим партнерами, и за это им попросту никто не будет платить, с их-то
штундензатцом
, часовой ставкой, то есть. Их дело – притаранить проект, распределить компетенции и задания, назначить дедлайн, вернее, не назначить даже, а лишь озвучить, получить от нас результаты, раскритиковать (конструктивно, разумеется), получить в переработанном варианте, предоставить клиенту. Схема, конечно, суперупрощенная да и далеко не всегда применимая. Но подчастую так оно и бывает. И это – то, что видим от их работы мы, «наземный персонал». По-здешнему так и говорится:
земляная гусеница
. Молодые, которых пинать и давить можно.
Да, я люблю финансовое право, повторяю. Да, раньше я торчал на работе допоздна и не считал это ненормальным. А с какой стати, если вокруг тебя все так, и ни с кем другим, читай: с нормальными людьми тебе общаться уже и некогда? Конечно, меня тошнило и тошнит от отмороженных трудоголиков, у которых начинается чесотка, стоит им по какой-то причине вылезти из офиса раньше полуночи или остаться один на один с пустыми выходными. Да и немодно это уже давно, такой показной трудоголизм. Всех нас, то бишь, сегодняшний новоиспеченный повышенный средний класс уже давно вычислили как Поколение Y, хотели мы того или нет. Cмысл - упахиваться до берн-аута. Большинству из нас все равно не стать партнерами, это все знают. Сама структура фирмы не позволяет, горизонтальная слишком.