Страница 83 из 96
ГЛАВА 14. Зной в феврале
Andrea Guerra – Cuore Sacro
Radiohead – High and dry
Marcy Playground – Sex and Candy
Apocalyptica – Love
Конечно, попугала нас зима декабрем. Показала нам, какой бывает в других странах или даже в других регионах нашей страны, то есть, там, где она нормальная. Но за декабрем были еще и январь, и февраль, и больше снега мы уже не видели.
Много мы с ней все-таки работаем, особенно я. Да и по ее душу хватает. Каждое утро, вдоволь налюбившись, мы едем с ней вместе на работу, она на своем, я на своем. Хоть так проводим вместе какое-никакое время. Только очень уж короткая она, дорога на работу. Десять минут всего, которые мы стараемся растянуть по максимуму…
Вот сразу, как сворачиваешь с Майль, Эльзенбергский парк с красивым прудиком и клубом «Вилла», устроенном в белой с лепниной вилле в стиле неоклассицизма. Вилла окружена садиком и фонтанчиками с подсветками по вечерам, когда дискотека. За «Виллой» - школа, а школьный ее двор оцеплен металлической сеткой. Эльзенбергский проспект. Светофор. Ненавижу светофоры. Можно остановиться и постоять, держась за ручку, целоваться. Люблю светофоры.
Ульменбергский парк, то есть парк Горы Вязов. На самом деле там нет вязов. Когда-то, в конце шестидесятых по стране прошло так называемое вымирание вязов – потому ли или их просто изначально никто не думал тут сажать? По сравнению с Эльзой парк Вязов задрипанный, зелень куцая, а в кустах кроме обычного, используемого нариками и прочими завсегдатаями арсенала я однажды видал валяющегося окровавленного чувака, который, впрочем, дышал еще. Вызвал полицию и скорую, ответил на вопросы, оставил координаты и попер себе дальше на работу. Ни фига в этом парке примечательного нет, кроме огромной детской площадки с целым комплексом горок, мостиков и построек, а также памятника Филиппу Рейсу. А на нем написано, что мало кто знает, что именно он, Филипп Рейс, первым изобрел электрический телефон. И еще он родился неподалеку. Ах да, где-то между площадкой и памятником расположился
тринкхалле
- «питейный зал», а попросту – ларек с выпивкой. Таких у нас много, а этот здесь. Публика перед ним собирается по большой части смирная, привычная и исключительно из завсегдатаев. Это только потом, гораздо позже тринкхалле разорится, его выкупит оборотистая тетя и устроит в нем модненькое, стильное кафе.
Ульменбергские Ворота. Аорта. Светофор. Люблю светофоры. А за ним, еханый бабай, уже почти видно башню Гринхиллз - Гринхиллз турм. До нее едешь через Виттенбергский парк, в который выходит летняя терраса местного Хилтона. Тут тоже есть большой пруд, возле которого мы с ней иногда обедаем, целуемся и обжимаемся, сидя на лавочке и наблюдаем за большой серой цаплей, которая очень любит рыбачить здесь.
Напротив пруда в Виттенбергском парке есть оранжерея, иногда используемая как выставочный зал для работ всяких местных художников. Туда тоже ходим. Она не пропускает такого. Иногда по выходным пытается таскать меня по выставкам в музей изобразительных или в выставочный зал Пернхайм, в который привозят всегда самые, по ее словам, крутые выставки. Впрочем, мне нравится. Но ей я в этом особо не признаюсь, а на ее вопросы, мол, как мне понравилось там-то или там-то, неизменно отшучиваюсь, что было «интересно». А если она с надеждой переспрашивает, правда ли, то я с шутливой серьезностью ей заявляю, что скукота, конечно, зато теперь в понедельник на работе можно будет выдавить из себя что-нибудь заумное про выставку Макса Бекмана, а то задолбал этот постоянный треп о футболе и политике. И ржу. А она обижается в шутку.
А и зачем распевать ей, что мне нравится все, что нравится ей. Зачем эта приторность. Привыкнет еще. Хватает с меня музеев и театров. Думаю, когда ей наконец удастся затащить меня в оперу, можно будет официально считать меня пропащим.
Вот уже и Театральная, на которую мне не надо заворачивать. Меня вырубает, что мне ехать ближе, чем ей. Перед ней еще пара минуток по парку Европы, и я каждый раз, ощущая легкий укольчик, отпускаю ее одну в этот новый день. Если б хотя бы можно было провожать ее до ее Е-11. Доводить до места. Вначале я так и делал, но она яростно протестовала, мол, зачем разъезжать туда-сюда, терять время, зато потом торчать на работе допоздна. И я сдался. И теперь мы с ней расстаемся возле Гринхиллз турма, она ждет, пока я перейду через дорогу, затем я оттуда смотрю ей вслед, пока она не скроется на своем велике за зданием театра. И соображаю с тоской, что все было бы гораздо проще, если бы у нее не было высшего, и я бы тогда просто взял ее к себе секретаршей. Думаю, фрау Фаринанго бы не обиделась, даже обрадовалась бы.
Между тем начинается, да уже давно начался длинный, очень длинный день в офисе, и я иду в него мимо ресепшна, уныло волоча ноги – пока там придет долгожданный вечер…
- А давай в обед вместе бегать? – предлагает она как-то. – Пару раз в недельку?
Конечно, темпы у нас с ней разные, но я подстраиваюсь под нее и шучу, что таким образом скоро начну тренировать ее на триатлон, к которому и сам давно готовлюсь. Но она воспринимает это всерьез, словно доказать мне что-то хочет. Для меня это – напряг, мне свои намеченные нормативы как-то тянуть надо, зато она радуется, что у нее получается. А и черт с ним, зато еще лишние три четверти часа.
Так вот и жили мы тогда. Урывали друг для друга минуты из нашего повседневного графика. Но это было на поверхности. А внутри нас…
Внутри меня после Рождества, после встряски той все как-то утряслось. Что она там говорила про свои депрессии? Из-за чего все было-то? Я толком не запомнил и переспрашивать не собирался. Адвент запомнил, хорошо запомнил и обратно в него тоже не хотел. Припугнула меня. Оставила одного захлебываться, а сама – деру, так думал я изредка, беззлобно посмеиваясь про себя. Да ведь теперь все было иначе. Все осело и словно вошло в колею. Как тогда, в самом начале, когда еще только искал подход, ключик к ней, я и теперь незаметно для себя самого утвердил своего рода стратегию: не ковырять, не заострять внимание на ее мнимых проблемах – глядишь, она и сама о них забудет.
Тем более, что пока все шло вроде хорошо. Мы радовались друг другу. Радовались при встрече, радовались, когда были вместе. Радовались всегда. Разве этого мало? Да, случались с ней временами раздраженность, вспышки гнева, смены настроения, но она на меня этого особо не вешала. И причиной этих ее недовольств уж точно не я был. И мы не ссорились. Видимо, не из-за чего было. Да и слишком уж дорожили тем немногим временем вместе, что было у нас.