Страница 80 из 96
А Тоха заинтригован. Он знает эти песни и, заталкивая в рот остатки пирожка, гонит за Клавинову. К первой он с ходу, по слуху подбирает аккомпанемент, пока Оксанка с Димкой поют ее. Димка обнаруживает на удивление мощный баритон-бас, с которым красиво контрастирует Оксанкино сильное, временами фальцетящее контальто. Сразу слышно, что им особо не надо ни о чем договариваться, поют они вместе уже давно и у них что-то вроде слаженного дуэта. Мне нравится слушать, и я целую ее, когда песня заканчивается.
- Красиво у тебя получается, - одобряет ее пение Димка. – Не хуже Лорины, - как я понял, его любимой певицы, которой он периодически насилует родителей, когда живет у них.
- Да ну, не сравнивай меня с этой
бэнши
, - смеется Оксанка. – У нее голосяра дай боже, вот только слушать ее долго меня и моих ушей не хватает. И нервов – тоже. Так, поехали дальше…
И они поют теперь спиричуэл «Go down Moses». Конечно, он – не Луи Армстронг, но явно недалеко от него уехал. А Оксанка голосом как играет, вон, даже соул у нее получается. Перекликаются прямо. И Тоха круто импровизирует на Клавинове.
Его
направление же. Когда он наконец утихомиривается, Оксанка со словами: «Молодец. Заслужил», подносит ему, да и всем нам по стопарику, и мы, чокаясь, выпиваем залпом, выдыхаем. Кто закусывает, кто как.
- Это вы молодцы. Хорошо поете, - говорит Тоха.
- Нет, ты больше молодец. Настоящий ты музыкант, Тош. По-моему, ты можешь сыграть все, что захочешь, тебе только инструмент дай. Первый раз же ее играл? А у нас – опыт, - смеется Оксанка, - Скажи, Дим.
- Ага. Мы уже не раз выступали перед публикой, - ржет Димка.
- Да ну? – не верю.
- Еще как! – восклицает она. – Помнишь? – толкает Димку, - В Цинзенбахе? Забирались по вечерам к дедушке с бабушкой в котельную. Глухая такая комната без окон. Теплая. Там у них котлы с отопительной нефтью стояли. Ох, попели мы им… А акустика какая, офигеть… И главное – дверь тяжелая туда такая вела, железная. Звуконепроницаемая фактически. Закрой и ори себе, сколько влезет. Хоть «Призрак Оперы». Что я и делала. Больше-то негде. Раньше вообще жутко комплексовала на людях петь. Я ж не Димка. Особенно перед родителями стыдно было. Они до недавних пор вообще не подозревали, что я петь умею.
Мы с Тохой переглядываемся, нам даже как-то грустно делается от этих ее слов. Его творческая натура чисто инстинктивно проникается этой грустью, я вижу по его взгляду. Думаю, по мне ничего такого не видно, но я-то, в отличие от него,
видел
и помню.
Передо мной живо возникает их дом там, в глуши Вольфецен, в горах, среди лесов, в темени, черной-пречерной. И в доме их тоже темно, ни в одном окне не горит свет. И я вижу их, брата и сестру, Хэнзель и Гретель, усмехаюсь я про себя, сидящих на полу в котельной, где их никто не слышит и не видит, и будто тусклый огонек свечи светится на дне огромного, темного трюма, в корабле, плывущем по огромному, темному океану. Они отгородились от мира железной дверью и поют спиричуэлы нефтяным бакам.
Я невольно прижимаю ее к себе, потому что мне кажется, что само воспоминание о местах, где прошла ее юность, должно нагонять на нее тоску, но она вроде весела.
А Димка, тот и подавно:
- Так классно было в Цинзенбахе! Мне так дом наш там нравился. Вот заработаю денег, вернусь туда и куплю его снова.
- Слышали мы уже, - смеется Оксанка. – Не-е-ет уж, меня обратно в эту глухомань не затащишь, - она бросает мне выразительный взгляд. Я уже понял, что она знает, что я тоже был там в ту ночь, но мы с ней об этом никогда не заговаривали. - К елкам. К колхозникам этим.
Да нормальные они. И еще мне там природа всегда очень нравилась.
- Нет уж. Терпеть не могу лес. Сдавливает. Ограничивает.
- А я люблю. Так, теперь… - Димка театрально прокашливается.
- Блин, а я думала, забыл уже, - Оксанка - сквозь зубы. – Ну все, держитесь все дружно за стулья, щас будет вам «свободу ушам».
Ой ты, степь ши-ро-о-о-о-ка-а-я-а-а-а, -
трубит между тем мощный, раскатистый его баритон.
Раз-до-о-о-оль-на-а-я-а-а-а, -
вторит ему она не менее мощным, грудным голосом. Непонятно, у кого из них он мощнее. Да разбираться в этом и нет надобности. Их голоса красиво контрастируют, оттеняют, дополняют, не заглушая друг друга. Манера исполнения теперь совсем другая, такая, что не предполагает аккомпанемента, а просто вдавливает слушателя в стул, заполняя собой пространство, ограничиваемое стенами, совсем не так, как в реальной бескрайней степи.
Ой ты, Волга-ма-а-а-а-туш-ка-а-а-а -
тянут они вместе, в конце строчки он понижается, она устремляется вверх. Пока ее голос звенит в дали, в поднебесье, его голос низко, но надрывно переливается, почти рыдая.
Песня невероятно длинная, хоть слов в ней и немного. Просто медленная, да они и тянут, растягивают ее изо всех сил. А мы слушаем, чокаемся и пьем, погружаясь каждый в какие-то свои думы. Тоха, кажется, немного потрясен. Но его потрясти дело нехитрое. Это меня так просто не проймешь музыкой. Или пением. Хотя сейчас им это удается, кажется.
Когда они завершают, мы им хлопаем и накатываем еще по одной.
Со словами: - Достали эти степняки со своей тягомотиной заунывной, - Оксанка начинает рассевать сгустившийся от их пения туман игрой на гитаре. Просто набирает кое-какие аккорды, пока мы болтаем о том, что чего-чего, а степей здесь точно нет, а мы все четверо в степных краях - ну, родились по крайней мере.
Теперь богемная наша обстановка приобретает окрас джем-сешнского квартирника, что действует как нельзя более вдохновляюще на Тоху, и он тоже пытается бренчать на гитаре, подбадриваемый Оксанкой. У него быстро получается.
-
Сего-одня настает Вальпургиева но-о-очь –
горланит Оксанка Сектор Газа, а он подыгрывает.
Потом она играет Кузьмина «Душа». И поет. Страстно, надтреснуто звучит ее голос.
- Без электро и соло его небыкновенных и без его голоса не катит, я понимаю, но мне захотелось жутко, вы уж простите, - умоляет она в конце, когда мы одобрительно чокаемся с ней. – Тош, как ты относишься к Animals?
- Знаю только одну песню от них.
- Да я-то – тоже. Поехали, без тебя не получится. Мало кто задумывается, но эту песню делают клавишные.
There
is
...
a
house
...
in
New
Orleans
...
Есть дом один в Новом Орлеане
– начинает она под аккорды на гитаре нарочито грубым голосом на пару с Димкой, потом рвет: -
They
call
«
The
risin
‘
sun
»
...
Его «Домом восходящего солнца» зовут