Страница 70 из 96
То, что внезапно происходит со мной, так же трудно объяснимо, как и ее исчезновение и ее появление. Я вдруг чувствую жгучую обиду на нее, обиду такую, что готов кривить губы и сердито хныкать, сжав кулаки. Совсем как тогда, в далеком детстве. Однажды мать опоздала за мной в садик. Да я вообще сильно обижался на нее, на мать – за то, что вообще меня туда отдала. Когда ее не было, я нормально играл с другими детьми. Потом нас гнали одеваться к приходу родителей, и я одевался, но стоило ей прийти за мной, как я все бросал, прислонялся к своему шкафу и обиженно смотрел на нее, набычившись, пока она пыталась уговорить, заставить меня идти домой. Так я прообижался некоторое время, а потом забил на нее и не обижался больше. И вообще больше ничего от нее не требовал.
И вот стою я, прислонившись к кухонному шкафу. Она пришла, а я смотрю на нее с нескрываемой обидой, будто вот-вот зареву.
- Тебе плохо? Болит что-нибудь? Температура? – спрашивает она, подходя ко мне, разглядывает, пробует рукой мой лоб. Пробует губами, качает головой. Непонятно, есть или нет – значит, есть.
- Мне хорошо, - говорю, а у самого, думаю, во взгляде порядочная горечь. Боль даже, кажется, потому что как-то сами собой скривились губы.
Смотрю на нее укоризненно. Как ты могла бросить меня. Как ты могла просто так пропасть. Мне было так хреново. Я звонил тебе. Приходил к тебе. Ждал тебя. Я не мог спать нормально. Я заболел. Меня чуть не смыло в Северное. Я подвергся массовому бэшингу толпой каменных говнюков. А теперь – давай, разводи. Учти, едрена медь, я больной. Лечи меня. Подлизывайся, черт бы тебя побрал. Хотя этого ты, кажется, не умеешь.
Умеет. Причем аккуратненько так, элегантно.
- Так, сейчас я тебе чайку… я ромашки купила… - бормочет она. Ее робость доминирует над всеми прочими чувствами, которые, как мне показалось, прочитал в ее взгляде.
С детства меня воротит от ромашки. Хоть и болел мало, а хватило на мой век. Но пить буду, давай…
- Или с лимончиком?
А похеру.
- Ну че ты стоишь, у тебя ж температура, - наезжает мягко, нежненько так. Тянет меня на черный барный стул у белой стойки, заставляет сесть.
Как-то она уже успела намекнуть, что эта моя стойка с барными стульями, отделяющая кухонную нишу от гостиной ее бесит. Как и тот факт, что у меня нет кухни, как таковой – даже дверь не закроешь. Жить. Теперь ей придется терпеть и стойку, и стулья, и нишу, и несуществующую дверь.
Я все так же смотрю на нее, насупившись, но уже не в силах просто так пропускать ее повторное прикосновение ко мне. Хватаю ее за плечи, сажаю к себе на колени и прижимаю к себе. Зарываюсь лицом в ее волосах. А она прижимается ко мне всем телом и тоже крепко стискивает меня. Так крепко. А я и не знал, что она такая сильная. Любимая моя. Хочу поцеловать, забыв про свою заразу, но она мне невольно об этом напоминает, встрепенувшись:
- Блин, тебя ж лечить надо… я сейчас…
- Да ты уже лечишь…
В ответ она только ласково улыбается, но бросается кипятить чай, попутно швыряет в забытый борщ одну за другой горки нарезанных овощей, отсчитав в ладошку, сует мне в рот неизвестно откуда взявшиеся крохотные сладенькие гомеопатические шарики,
глобули
, пояснив, что это, мол, от гриппа, инфлюдорон. Не будешь знать, от чего помрешь. Но я послушно глотаю их в приятном безволии, за что получаю поцелуй в лоб.
- Слушай, я ж заражу тебя, - нехотя пытаюсь отстранить ее от себя.
- Только попробуй, - смеется она. – Зараза к заразе… ты ж знаешь…
Потом, смакуя собственную халатность относительно всяких там правил карантина, целует меня в губы. Блин, да я почти отвык, что ли? В смысле, мне так не хватало этого… не хватало ее… И еще – какой кайф, когда вокруг тебя так жужжат. А говорила, невозможно с ней жить – еще как возможно. Если бы я знал, раньше заболел бы.
А она уже кидается за градусником.
- Тридцать восемь и три. Ну как ты? Сбивать будем или потерпишь? Не настолько высокая, вообще-то. А потом, к вечеру можно противовоспалительное. Горло болит?
- Уже нет. Кашель задолбал, - кашляю, как по команде, а она опять пытается приголубить, суля мне средство от кашля. – А разве надо, чтоб температура выше была, чтоб сбивать?
- Ну, говорят же, до тридцати восьми с половиной, чтоб организм поборолся… Не знаешь разве?
- Не-а. У меня ее не бывает никогда.
- То-то я погляжу, у тебя градусник новехонький, в коробочке такой.
- Только сейчас купил. Я ж не болею вообще-то.
Она виновато опускает голову. Видимо, думает, что это я из-за нее свалился. Да нет, это же все вирус, порываюсь сказать ей, вон их сейчас сколько кругом летает. А сам-то думаю: «А ведь правда – из-за тебя», - и поэтому не спешу ее разуверять.
- Прости, что я… так… - говорит она, все так же повесив голову.
Я поднимаю ее за подбородок и, притянув к себе, целую. Долго целую, изредка покашливая. Ласкаю языком ее влажный, теплый, самый желанный на свете ротик. Нежно ласкаю, не-е-ежно, а потом забываюсь и начинаю страстно поедать ее, как долгожданное рождественское лакомство, которое прятали от меня весь адвент. Раз она забила на микробы, то я – тоже. Болеть, так вместе. Сажаю ее к себе на коленки, раздвинув ее ножки, она обхватывает ими меня, а я, нацеловавшись с ее ротиком, поласкав ее язычок, покрываю поцелуями ее лицо, спускаюсь вниз к шейке, которую она подставляет мне, запуская руку в мои волосы, массируя мою голову.
- Ты горячий… - шепчет она между поцелуями и моим кашлем. – Бедный мой… больной…
- Пойдем лечить меня… - шепчу я ей, чувствуя, как, откуда ни возьмись, приливают силы. Везде.
Подхватив, несу ее прямиком в спальню, дверь в которую собираюсь открыть ногой. Но она слишком плотно закрыта, приходится все же нажать на дверную ручку.
- Какой тут спертый воздух… - шепчет она. – Будто нежилое… - глаза ее скользят по скомканной постели.
- Я давно не заходил сюда… - она закрывает глаза, – …незачем было, - она жмурится, будто пытается не видеть отогнать от себя что-то, - …зато теперь вернулся.
- Прости… - целует меня, обхватив руками мое лицо, пока я рывками раздеваю ее. – Я…
- Не надо. Это неважно, - срываю с нее одежду.
«Неважно», - так думал я тогда и потому настойчиво пытался убедить и ее. Мне тогда показалось, что если постоянно убеждать ее в нелепости ее страхов и сомнений, то она постепенно избавится от них. Если заглушать ее сомнения, не давать ей произносить их вслух, то они не смогут материализоваться. В тот момент в группе поддержки у меня были мои руки, губы, язык, а перед ними ей всегда трудно было устоять.