Страница 61 из 96
Черт, трахаться – это одно. Наш с ней секс – это не поддается описанию. У меня ни с кем, ни с кем до нее так не было. И плевать, что у меня их было немного – мозгов хватает честно признать, что любовник из меня – так, середнячковый. И не все ли равно, если мое тело заводило ее тело, если я способен был воспламенить ее, если был для нее желанным? Поэтому нам и было так хорошо вместе – мы хотели именно друг друга, с ума друг от друга сходили. Но до нее мне казалось, что вот есть секс, а есть чувства. А то, что это может быть единым целым, частичками мозаики, да такой, чтоб одного без другого и быть не могло – такое мне до нее и в голову не приходило.
И вот когда я понял, что люблю ее, я, как целка какая-то, вдруг почувствовал, что – уязвим, что ли? Да, уязвим по-настоящему. Будто если я скажу ей, она сделает мне больно, если не скажет ничего такого в ответ. А она наверняка еще, это я так торопился ответить сам себе, не разобралась в своих чувствах. Вон как мандражирует по поводу переезда ко мне. Или не мандраж это вовсе?
А тут еще этот чувак. Что это она о нем так вспоминала – мне показалось или... – с придыханием?
Ведь хорошо же все
.
As
is
. Как есть. Ее слова. То есть, ей хорошо со мной, потому что я зашибись как трахаюсь? Нет, приятно, конечно, тем более, что ранее ни за кем такого восторга по этому поводу не наблюдалось. Но мне, я понимал, мало этого, и понимал все отчетливей.
Такая самогрызня случалась со мной нечасто, слишком уж хорошо было все помимо.
За недельку до адвента Оксанке пришлось уехать на пару дней в командировку. Недалеко – в Дюссельдорф, в какой-то физический
датенраум
по какому-то объекту, который собирался купить их клиент. Тогда еще встречалось такое веселье, чтобы не в виртуальной, а в реальной форме. Она ныла, что ей неохота, мне тоже было нерадостно от мысли о том, что ее не будет со мной… хоть ночь… одну только ночь. Но в то же время во мне уже начала зарождаться эта боязнь собственной уязвимости, а вместе с ней стал громче заявлять о себе инстинкт самосохранения.
И я не хотел показывать ей, что буду волком выть без нее. Сказал, что это даже хорошо, потому что тогда смогу усиленно тренироваться, готовиться к каким-нибудь соревнованиям, на которые хотел записаться весной. Это, кстати, только кажется, что времени еще куча. А ведь мне форму надо восстанавливать
У меня в последние вечера было больше времени, и я вообще-то собирался целиком посвятить их ей. Своей девушке. Ну в кино вместе сходить – на что она там хотела? Да - зацените мою готовность к самопожертвованию – на Орден Феникса. Как раз сейчас выходит. Она же вдобавок ко всему еще и Поттера любит. Говорила мне, что в свое время готовиться к сессиям ей всерьез мешало прочтение всех семи томов по ночам. На английском, само собой. Полиглотик мой.
Но мой полиглотик откомандирован в закрытое помещение где-то в каком-то офисе в городе с самой большой японской общиной в нашей стране... или чем он там еще знаменит... Эх-х-х... Приговорен к тому, чтобы дня три, как минимум, торчать в нем с утра и до вечера, лапая не мой возбужденный... - не только его... и другие части моего тела, а папки с доками, шепча в диктофон не бесстыдства в мой адрес, а всякие там разные данные о всяких там разных объектах… Поэтому я выбираю триатлон и не парюсь. Вот отстой.
Поздними вечерами мы с ней общались кое-как, но должен ли я уточнять, что выл по ней. Старался после работы тренироваться как можно дольше и жестче, заваливался домой полумертвый от усталости и мышечной боли после вчерашнего в напрасной надежде, что перед сном у меня не встанет. И… ждал ее возвращения… Вот он, адвент мой.
Первый адвент. Она вернулась накануне, в пятницу. Мы очень бурно, долго, нежно страстно любили друг друга, и она тоже повторяла мне, что скучала. А мне все было мало, я требовал, чтобы она говорила мне это еще и еще. И целовал ее во время этого, мешая говорить. И трахал, не мешая.
Не помню, чтобы я когда-нибудь до того так с ней буйствовал. Ласкал ее до исступления, бросая в дрожь все ее сладкое тело, любил ее еще и еще, и она кончала еще и еще, а я сдерживался. До потемнения в глазах. И будто недостаточно было, что тело ее, ее оргазмы, все эти звуки, сшибающие мне крышу и издаваемые ею, меня держали на грани помутнения рассудка – я держался, как заправский сексуальный бог. Но когда она принималась лепетать абсолютно обезумевшим, ослабевшим таким голоском, умоляя меня,
пытая
меня: - Ну иди ко мне, милый… я так хочу тебя… я так хочу почувствовать, как ты кончаешь во мне… Иди сюда, я не могу без тебя… о-о-о, милый… сладкий… хороший мой…- и сжиматься при этом посильнее, сжимать меня собой… это… от этого можно и кони двинуть, вот что.
И терпеть эту сладкую муку, эту пытку ее было выше моих сил… Один раз она особенно сладко стонала мне все это, а потом во время оргазма ее крики превратились в нечто, похожее на рыдания… Тогда-то я и не выдержал, и хоть почти не кричу во время секса – тогда я выплеснулся в нее с криком, дрожа, как она. А потом бухнулся на нее, и она гладила меня, мою мокрую спину, а я все дрожал… Наши крики превратились в смех, радостный такой, веселый… Мы вымокли оба, нас трясло, пока мы лежали друг на друге, а мы угорали, смеялись друг над другом:
- Вот это да…
Да, тогда, пока я лежал на ней, мокрый, и терся о нее, мокрую, смеялся так радостно, тогда-то, в ту секунду мне и захотелось сказать ей: «Я люблю тебя». Потому что я ведь люблю ее. Но чем дольше я это ощущал, чувствовал любовь, тем ранимей казался себе с этим своим чувством. Тем ревностней переживал о том, какое же чувство у
нее
и есть ли оно у нее вообще ко мне. И тогда я ничего не сказал ей.
Первый адвент. Я проснулся поздно, потому что всю ночь напролет мы трахались. Вместо нее, теплой, мягкой и томной у себя под боком разочарованно почувствовал пустоту, но почуял и аромат чего-то печеного из кухни. Тоже неплохо.
Наблюдаю за ней, как она вытаскивает из духовки огромный пирог, обсыпанный поверху
штройзелями
- крошкой из песочного теста, как пекут его здесь. Мотя тоже его печет, пекла всегда. Только называет его по-нашему, «
цукеркуха
», сахарный пирог.
Так принято на устарелом языке, законсервированном среди наших на территории бывшего Советского Союза и подчастую не понимаемом ныне местными, настолько он устарел и в произношении, и в лексиконе.