Страница 50 из 96
Ишь, как зырит на нее. Да ладно, пускай поглотает воздух, решаю, мысленно махнув на него рукой. Она и правда классная сегодня. Еще класснее, чем обычно, то есть. По случаю сегодняшнего знакомства с моей семьей она замутила прическу и оделась в элегантное супер-сексуальное черно-белое платье-футляр. Вместо туфель на высоком каблуке на ней сейчас домашние тапочки, но длинные, стройные ножки, офигительно сексуальные в черных чулках – чулках, не колготках, я достоверно знаю, сегодня утром не удержался и оттрахал ее в них, пока она надевала платье, а затем дотрахал уже в этом самом платье - от этого абсолютно не проигрывают. Даже маникюр ярко-красный сделала, в кои-то веки. Секси моя. Ну и винить ли Антона за то, что у него, как у любого нормально функционирующего мужика, глаза есть?
С чувством собственнической гордости и – впервые в жизни, ей богу – превосходства по отношению к брату, в плане девок обскакавшего меня шагов на двадцать, обхватываю рукой ее талию, пока они здороваются с ним за ручку.
На губах ее милая улыбка, когда она произносит по-русски:
- Оксана.
- Антон, - говорит он – тоже по-русски. Ржач.
Да она заводится, что ли, от его внимания? Забавно как, замечаю с удивлением. Ей нравится… нравиться, уж это-то я знаю.
Он сегодня, как и всегда, одет элегантно и стильно, в его джазз-бэнде чуваки одеваются с лоском современных стиляг с оттенками богемности. Его же богемность проявляется лишь в какой-то витой, манга-образной татухе с добавлением прыгающих во все стороны музыкальных ноток, набитой на левой руке пониже локтя. Он, кажется, сам ее рисовал. Тоже себе татуху набить, что ли? С великом? Или цепью и зубчаткой? Стрижечка его – нормалек. Не пропустит визита в парикмахерскую. Кремом для бритья или чем там еще несет от него за три версты. И шмотки-то на нем сидят как-то по-особенному. И ни одной конопушки. Антонио-хренов-Бандерас, только ростом повыше и помоложе, понятно. Красавчик, в который раз отмечаю про себя, беззлобно, впрочем. Я давно уже на это забил, переболел. Да там и болеть-то было нечем.
Тоха – мой младший брат, вот он кто для меня. И я не чувствую никаких пинков ревности, ни малейших. Нет, не такой я самоуверенный козел, чтобы игнорировать этот вопиющий контраст между мной и братом. Просто мне отчего-то кажется, что она просекает эту тему между нами. И эта легкая искра, вспыхнувшая было в ее глазках, тухнет. И я понимаю в очередной раз, что она у меня… глазастенькая просто. Любит глазками пострелять, в смысле. Но это безобидно. А теперь она как-то демонстративно прижимается покрепче ко мне, хоть он, ясное дело, и не думает к ней подкатывать. То и дело сжимает мою ладонь, бросая на меня влюбленные взгляды. И хоть я и не нуждаюсь в моральной поддержке, говорю же, но во мне внутри все становится тепло и как-то хочется петь. А такого, в смысле пения, со мной не бывает, вообще-то.
Мы приехали с ночевой, а Тоха планировал остаться только на обед, по его милости перешедший в ужин. Обычно он вообще не засиживается. Завтра у него джэм-сэшн, а потом – выступление. Затем он переигрывает свой отъезд на «поздно вечером». После застолья и разговоров за столом, по главной части, между Оксанкой и родителями и еще немного – между Оксанкой и Тохой, а затем – уборки мы перебираемся в мою бывшую комнату, в которой у них теперь гостевая.
Родители в зале смотрят телик, а мы торчим тут втроем, слушаем музыку на моей сотке с колонками и потихоньку пьем пиво, затем – джин-тоник. Спаиваем и Тоху, заставив остаться на ночь. Ди-джейн у нас, кто бы мог подумать, Оксанка. От этого музыкальная сопроводиловка придает нашей сходке окрас школьной тусни, какой между нами в этом составе никогда в жизни не было. Только косячка не хватает.
Сначала мы, руководимые Оксанкой чокаемся бутылками под что-то охренительно быстрое, тяжелое и не обремененное пением, что они с Тохой характеризуют как «Оффспринг».
- Я не слушаю их долго… сто лет, - произносит Тоха с легким акцентом.
- А ты их, типа, вообще слушал? – подкалываю его я. - Чего ты вообще слушал, кроме Баха? - (и - ей): Не слишком темп, зай? По мозгам бьет.
- Ниче, это – для разогрева, - говорит она. – Кончится - поставлю вам что-нибудь помедленней. А Бах и спид-панк – не взаимоисключаемо, правда, Тош?
- Правда, - соглашается он. – Я люблю всякую музыку послушать… ну... такую… ну...
- Разнообразную? – подсказывает она.
- Да. А как живешь ты с ним? – тыкает он в меня пальцем. – Он любит же послушать только тэкно. От музыки не понимает он ничего – коверкает он русский язык. Но мы не прикалываемся над ним.
- Не только техно. И - уже нет, - заявляет она. – Под моим присмотром он слушает то, что нравится мне.
Это правда. У себя она мне только свое и ставит, ставит потихоньку и у меня, потому что, как правило, я ничего не ставлю сам.
- И вообще, - добавляет она уже тише, и мне режет слух эта фраза, которую Тоха пропускает мимо ушей, а я ловлю, пристально глядя на нее: -
Я с ним не живу
. Так, ладно, мальчики, - это она уже с оффспрингами общается – хорош «fuck you», давайте теперь уступим место даме, - и затем мы слушаем другую группу, мало чем лучше первой, только голос женский, вернее, похож на женский. Пока она восхищается «экспрессией» и «личностью» их телки-солистки, мы с Тохой переглядываемся и ржем, за что она, тоже, впрочем, со смехом, объявляет нас шовинистами и в наказание ставит нам Нирвану, против которой Тоха, как оказывается, ничего не имеет. А я вынужден терпеть кобейновские обдолбанные вопли. Вот бляха – я многое стерплю, но Кобейна как раньше не переваривал, так и не переварю никогда.
А у них какая-то своя туса, они обсуждают влияние сиэттловского гранджа на рок-культуру девяностых. Я больше слушаю и наблюдаю. Пью, поглаживая ее, сидящую у меня на коленках. Иногда она особенно оживляется от разговора и возбужденно начинает на них подпрыгивать, а я похлопываю ее по попке, как заправский «папик».
- Ах, он ушел еще до того, как я была способна что-либо понимать, - сокрушенно восклицает она про Кобейна.
- Но музыка не ушла, - заявляет Тоха, опять воюя с подходящим изречением на русском, и поднимает свой стакан с джин-тоником.
- Да, музыка вечна, - соглашается она, уловив то, что он хотел сказать, и чокается с ним. - Ладно, Андрюш, - переключается она на меня, - ты у нас достаточно терпел, поэтому мы сейчас поставим тебе «перцев».
Я одобрительно киваю, целуя ее.